Цивилизация. Раб

Глава 8

Солнце, скрытое за серыми тучами, всё равно продолжало палить, создавая эффект парника. Мошка… Бесконечные тучи кровососущих тварей разъедали лицо и тело, и все мы постоянно дёргались и почёсывались. Пот ручьями стекал по лицу, смешиваясь с грязью и вызывая зуд. Руки быстро устали, спина ныла, а каждый вздох давался с трудом. Работа была монотонной и изнурительной. Капля за каплей утекали силы. Пытаясь отвлечься от мрачных дум, я всматривался в торф, надеясь найти что-нибудь интересное. И находил…

Кости. Мелкие косточки, похожие на птичьи, и крупные, массивные, явно принадлежавшие какому-то зверю. Иногда попадались куски дерева, покрытые слоем торфяной окаменелости. Но однажды я наткнулся на нечто, заставившее меня вздрогнуть: в куске торфа отчётливо виднелась человеческая кисть, сохранившаяся на удивление хорошо. Кожа, кости, даже ногти — всё было на месте. Лишь цвет стал неестественно черным, как у мумии. Отбросив лопатой кисть обратно в болото, я отвернулся, стараясь не думать о том, сколько ещё таких «находок» ждёт меня впереди.

Фоном мелькнула мысль, что ещё несколько месяцев назад я был бы в шоке от такой находки. Но человек такая скотина, что ко всему привыкает. Эти несколько месяцев рабства уже изменили меня так, что к прошлой наивности возврата нет.

Прошло, наверное, несколько часов. Время здесь текло медленно и незаметно. Холм постепенно и медленно заполнялся торфом, а наши тела — усталостью. И вот, когда казалось, что хуже быть не может, один из рабов, работавший рядом со мной, неожиданно громко вскрикнул.

Мы все, как по команде, бросили копать и столпились вокруг него. То, что он выкопал, повергло нас в шок. На дне ямы, словно выныривая из мрачной пучины, лежал хорошо сохранившийся труп старика. Его лицо было искорёжено гримасой ужаса, глаза широко раскрыты, а рот приоткрыт в беззвучном крике. На теле виднелись остатки одежды, истлевшей от времени, но всё ещё позволявшей понять, что это был кто-то вроде крестьянина или ремесленника. Один из ормов, посмотрев на находку, произнес:

— Раб. Наш, — и брезгливо пнул тело ногой.

Я понял. Торф — это не просто топливо. Это — кладбище. Огромный бездонный могильник, в котором покоятся останки тех, кто жил здесь до нас. Тех, кто так же, как и мы, был обречён на рабство и смерть.

Они добывали торф, который согревал их хозяев, а потом сами становились его частью, исчезая в болоте, поглощённые его гнилостной утробой. И теперь мы рылись в их могилах, добывая топливо для тех, кто будет мучить нас. Круг замкнулся. Бессмысленный, жестокий, бесконечный…

Молчание висело в воздухе, прерываемое лишь хлюпаньем болота и тяжелым дыханием рабов. Я не знал, что делать дальше. Копать? Продолжать ворошить этот мерзкий могильник? Или бросить всё — и ждать неминуемой расправы от ормов? Вопрос решился сам собой: «полюбовавшись» покойным собратом, все рабы разошлись в разные стороны и продолжили работу.

Даже вонища торфа казалась мне теперь не такой отвратительной, как осознание того, что мы копаемся в могилах своих предшественников. Чувство брезгливости, не до конца покинувшее меня, заставляло внутренне содрогаться от омерзения, но работу я продолжал…

Ормы, похоже, не были особо впечатлены нашей находкой. Один из них спустился, чтобы понять причину остановки, но… Крикнул своим на холме что-то — и неторопливо пошёл к вершине. Для них это было, вероятно, обыденностью. Они что-то коротко обсудили, и один из них равнодушно махнул рукой, словно ничего не произошло.

И мы продолжили копать. Медленно, неохотно, каждый удар лопатой давался с мучительным усилием. В душе росло отвращение ко всему происходящему, ко всему этому миру.

Вскоре и другие стали натыкаться на «сокровища». То тут, то там из торфяной жижи показывались кости, полусгнившие обрывки одежды, истлевшие предметы утвари: я натолкнулся на деревянную плошку с большой трещиной.

Каждый раз, находя что-то подобное, мы замирали, не столько охваченные ужасом и отвращением, сколько желая на несколько минут распрямиться и отдохнуть. Но ормы не обращали на трупы и находки внимания, лишь подгоняли нас, требуя больше торфа. Словно они уже давно привыкли к тому, что это болото — огромная братская могила.

К концу дня холм был заполнен пластами мокрого торфа. Мы стояли, пошатываясь от усталости, грязные, измученные, провонявшие гнилью и искусанные кровососами чуть ли не до смерти. Солнце, наконец, скрылось за горизонтом, и болото накрыло сумерками.

— Ну и чё дальше? — я с отвращением смотрел на телегу, понимая, что придётся идти пешком до дома. — Здесь останемся?

Мысли, которые тут же появились в моей голове, оказались не самыми приятными. Во-первых, сюда мы ехали прям дохрена времени. Обратно пешком будем идти ещё дольше. Сил — ноль, желания двигаться — тоже ноль. Получается, нас… млять, нас что, прямо сейчас здесь и захоронят⁈

Ормы, перекинувшись парой фраз, указали в сторону телеги, затем на нас, и стало понятно, что ночевать будем здесь же. Перспектива провести ночь в этом прогнившем месте не радовала никого. Рабы молча принялись готовиться ко сну, стараясь держаться подальше от зловещего болота. Кто-то угрюмо копался в своих лохмотьях, пытаясь найти хоть что-то сухое, кто-то с отчаянием смотрел в свинцовое небо, словно ожидая оттуда помощи.

«Мы сдохнем в холоде! — испытывая отчаяние и злобу, я косился на всадников. — Какого вообще чёрта?»

В голове появилась безумная мысль: схватить камень, броситься на ближайшего, сорвать с него оружие, вскочить на одного из этих страшных коней — и бежать, бежать прочь отсюда, пока не выбился из сил. Но здравый смысл не покидал меня. Я прекрасно понимал, что это — верная смерть. Они сытые, сильные, выносливые, а мы измождены, истощены и смертельно устали. Любой из нас в честном бою не протянет и секунды против этих воинов.

Бегло окинув их взглядом, я машинально отметил одну деталь. Кроме клинков у них не было ничего. Ни луков, ни топоров, ни булав — только длинные изогнутые мечи, висевшие на поясе, да небольшие ножи, которые годились разве что на то, чтобы отрезать кусок мяса или покрошить клубень кухру.

Странно. А видел ли я у них вообще другое оружие? Пытаясь вспомнить хоть один случай, я напряг память, но в голове не всплывало ничего, кроме этих клинков.

Почему так?

Эта деталь не давала мне покоя. Как у них появились эти мечи? Нашли? Если бы это был один случай — можно было бы списать на трофей, добытый в бою, или на счастливую находку. Но у каждого всадника красовался собственный изогнутый клинок, словно это — предмет первой необходимости, вроде ножа или огнива.

Может, они покупают оружие? Но у кого? Торговцев я ни разу не видел, да и чем они могли бы расплатиться? Судя по внешнему виду местных, самого поселения, где нас держали, да и по отсутствию нормальных инструментов для работы, денег здесь нет. Кузницы в деревне я тоже не видел…

Стало быть, где-то есть ещё одна деревня, а там уже и кузница, и рудники, и всё остальное, и поселение торгуется с ними…

Эта простая мысль буквально потрясла меня! Все эти месяцы я думал только о том, как выжить, не желая замечать очевидного: мир не заканчивается этим убогим племенем! Здесь есть ещё люди и поселения, и где-то в этих поселениях уровень жизни должен быть другим: там работают с железом!

Я попытался вспомнить дорогу до торфяного болота, но, как ни старался, в памяти всплывали только бескрайние степи, холмы и россыпи камней. Ни леса, ни рек, ни даже подобия дороги — лишь однообразный ландшафт. И ни души. За всё время пути я не видел ни одного другого человека, кроме этих ормов и таких же несчастных рабов, как я.

Значит, деревни либо прям далеко, либо в других, отличных от торфяных болот, местах. Но как далеко? И зачем этим деревням вообще понадобилось бы торговать? Что они могут предложить взамен клинков? Снова и снова возвращаюсь к началу: что им самим нужно?

Мысль о существовании других деревень, скрытых где-то в этой мертвой земле, всё больше укреплялась в моем сознании. Возможно, там, вдали от болот, жизнь текла пусть и в суровых условиях, но всё же была богаче и разнообразнее.

И все эти вопросы не давали мне покоя, отвлекая от холода. Я пытался найти хоть какую-то зацепку, хоть какую-то прореху в логике своих же мыслей, но понимал, что я, чёрт возьми, абсолютно прав! Оставалось только одно: ждать и наблюдать, надеясь, что рано или поздно ответы сами придут ко мне. Ну, либо смерть, которая закроет все вопросы…

Всадники всё же разожгли небольшой костёр для рабов, чтобы не дать нам сдохнуть от холода: они берегли своё имущество. Торф тлел и дымил, но всё же давал возможность немного согреться. Для себя они разложили длинное кострище, не жалея брикетов, вокруг которого и расположились на ночлег с комфортом.

Варги, похоже, чуя в нас добычу, начали нервно переступать с ноги на ногу, поглядывая в нашу сторону голодными глазами. В воздухе повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра и хлюпаньем болота.

Я сидел, привалившись к телеге, и смотрел на тлеющий торф, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей. Осознание того, что под нами покоятся останки сотен, а может быть, и тысяч таких же несчастных, как и мы, не давало покоя.

Ночь выдалась мучительной. Холод пробирал до костей, влажность проникала в каждую клеточку тела. Мы сидели возле тлеющего брикета, прижимаясь друг к другу спинами, а та сторона тела, что была отвернута от тепла, дико мёрзла.

Запах гнили и разложения витал в воздухе, вызывая тошноту и головокружение. Вокруг нас раздавались странные звуки: то ли стоны, то ли шёпот, то ли просто игра воображения, разбушевавшегося на фоне окружающей мерзости.

С рассветом, окрасившим небо в тяжёлые багровые тона, ормы поднялись на ноги и приказали нам собираться. Без лишних слов мы, словно зомби, поднялись и приготовились к дальнейшему пути. Ормы, убедившись, что все готовы, скомандовали идти вслед за ними.

Голод терзал утробу, скручивая её в тугой узел: вчера нас не кормили. Каждое движение отзывалось слабостью и головокружением. Взгляд цеплялся за любую травинку, за каждый корень по пути, но мы понимали, что здесь нечего есть. Ормы не заботились о нашей пище, считая нас скорее скотом, чем людьми. Ночью, когда они разжигали свой костёр и доставали бурдюки с какой-то жидкостью, нас охватывала невыносимая зависть. Звук их причмокивания и тихие разговоры казались издевательством, словно они нарочно испытывали наше терпение. Это был ад. Ад, наполненный холодом, голодом, болью и безысходностью. Моя ненависть только крепла…

Добравшись до тропы, где раньше журчала маленькая речушка, ормы опять приказали нам пить. Первыми. Но в этот раз почему-то не озаботились сохранностью своего имущества и отправили пить всех.

Я понимал, что варгов они ценят гораздо выше рабов, но тогда логичнее было бы первыми напоить этих чумовых коней!

«Что-то не так, — задумался я, припоминая, что в первый раз было то же самое. — Вы же поили коней вчера, чё могло измениться? Неужели так часто и быстро вода становится опасной?»

Присмотрелся к ручью. Моя подозрительность и внутренние инстинкты заставили насторожиться. Я отчетливо понимал, что сегодня с водой что-то не так. Возможно, это была усталость, возможно — просто паранойя, но я не мог заставить себя прикоснуться к чуть мутноватой жидкости, хотя весь организм просто молил: пить! Я подождал, наблюдая за остальными. Но никто не осмелился прикоснуться к воде, словно они знали то, о чём я только догадывался.

Время шло, ормы безмолвствовали, почему-то не подгоняя нас.

И всё же один из рабов, самый измученный жаждой, бросился к воде, жадно глотая её. Он был, пожалуй, самым молодым из нас, даже моложе меня, а заодно — самым тощим.

Он тут же захрипел, упав на колени. Его тело содрогнулось в конвульсиях, на губах показалась белая полоска пены, и раб обмяк, безжизненно рухнув на землю. Мы замерли в ужасе, переглядываясь между собой, но обвинить ормов или как-то выразить страх никто не осмелился. Я тоже…

Ормы, словно ничего не произошло, равнодушно наблюдали за происходящим. Лишь один из них скривился в подобии брезгливой усмешки.

— Дай, — сказал один орм другому. — Сдохнут.

Орм недовольно хмыкнул, вытирая губы тыльной стороной руки. Затем небрежным жестом он отстегнул от пояса плоскую, выделанную из тёмной кожи флягу, обтянутую грубой тканью. Сняв пробку, поднёс её к губам, сделал долгий глоток и чуть прищурился, словно наслаждаясь вкусом. После этого он протянул флягу нам, его взгляд был полон презрения и одновременно приказа.

— Пить. Идти, — прозвучало в его хриплом голосе, словно адресованное скоту.

Во фляге явно оставалось немного, но это был шанс. Шанс выжить. Осознание, что каждый сам за себя, ударило по голове, как обухом. Я не раздумывая рванул к фляге, оттолкнув ближайшего раба. За мной кинулись, но не успели:

— Назад! — голос орма с флягой прозвучал, как щелчок бича.

В другое время, в своём мире, хрена с два я бы так поступил, но сейчас во мне пробудился первобытный инстинкт: выжить любой ценой. Хватая флягу, я почувствовал на себе злобные взгляды: они понимали, что я не оставлю ни капли.

Жадным глотком я выпил, как показалось, половину содержимого, ощущая, как живительная влага растекается по пересохшему горлу. Сделав второй глоток, гораздо меньше по объёму и значительно медленнее, я остановился…

Жажда никуда не делась, она терзала меня по-прежнему, даже сильнее, так как вода всё ещё была у меня в руках, но… но я понимал, что нужно поделиться.

«Я ещё человек…»

Прежде чем протянуть флягу остальным, я посмотрел на них. В их глазах читалась смесь ненависти и мольбы. Ненависти за то, что оттолкнул, опередил, мольбы — о глотке воды. Я мог выпить всё, имел право! Мне разрешил орм! Но…

Но что-то внутри меня не позволило этого сделать. В этом проклятом месте человеческие ценности ничего не стоили, но я — человек. Выпить всё — признать право орма позволять или не позволять мне пить! Признать его право считать меня рабом, не имеющей собственного сознания вещью.

«Я ещё человек…» — эта мысль остановила меня.

Я поступил не так, как требовали животные инстинкты, а как подсказали разум и остатки порядочности: вложил флягу в руку ближайшего раба и отвернулся, чтобы не видеть, как он пьёт.

Раздались тихие глотки, шлепки по опустевшей фляге, разочарованные вздохи. Я не оборачивался, чувствуя, как на меня смотрят. Знал, что многие считают меня ублюдком. Знал, что, поделившись водой, я уменьшаю свои шансы на выживание. Но я не мог иначе. Может быть, во мне ещё теплилась надежда на то, что, сохранив в себе хоть каплю человечности, я смогу вырваться из этого ада. Может быть, встрепенулись остатки гордости. Сейчас я слишком устал и не хотел ничего анализировать.

Похоже, мой поступок удивил ормов. Некоторое время они переговаривались между собой, явно что-то обсуждая, но так быстро и негромко, что я не понял почти ничего, кроме одного: говорят обо мне. Пару раз прозвучало слово «сквор»: так называли местных баранов, и так с недавних пор, после порки и болезни, они называли меня. Хотя в целом именами рабов они почти не пользовались, предпочитая обращение «Эй, ты!». Однако в разговорах между собой всё же обозначали нас кличками.

Они даже о чём-то поспорили, а потом нехотя слезли с коней, подошли к лежащему трупу и ритмично повторили одну и ту же фразу несколько раз. Смысла я не уловил, но похожего раньше не видел: они синхронно наклонились, взяли тело покойника за руки и за ноги и кинули его в воду, снова повторив хором ту же фразу. После этого отправились к варгам, а я смотрел на тело, которое вода нехотя начала тащить с собой, стукая о все камни, торчащие из узкого ложа ручья. Думаю, до болот доберётся ободранный скелет.

Ормы криком поторопили нас в путь.