Цивилизация. Раб

Глава 12

В толпе местных жителей пронёсся возбужденный ропот. Они жадно предвкушали зрелище. Для них это было превосходным развлечением, весёлой забавой, позволяющей отвлечься от серых будней и почувствовать себя лучше, выше и значимее рабов.

Они кричали, свистели, подбадривая Грота и оскорбляя выбранную им жертву.

— Смерть!

— Давить! Грот — победитель!

— Грот — великий воин! — при этих словах орм победно зарычал, чем вызывал в толпе бурю восторга.

Тупые «лозунги» неслись со всех сторон: толпа подбадривала «фаворита».

А затем за дело взялся шаман. Он, сделав шаг назад, поднял руку вверх, ладонью к зрителям. Те, как послушные собачонки, тут же позакрывали свои рты, ожидая начала представления и команды от верховного.

Иерархия… Здесь всё пропитано первобытной силой, от грязной лачуги последнего раба до возвышающегося над поселением дома шамана. Грот — лишь инструмент в руках шамана, его сила. Точнее — часть силы. Не Грот решает судьбы, не он вершит правосудие. Он — палач, исполнитель воли хозяина. А истинный хозяин здесь сегодня — шаман. Власть его абсолютна и незыблема.

И даже орм, этот ублюдок в человеческом обличье, вынужден подчиняться его приказам. Я обратил внимание на то, как перекосило лицо Грота, когда шаман поднял руку. Грот явно хотел больше «славных» слов в свой адрес, желал потешить что-то внутри себя, а шаман, с–ссука, посмел всё это остановить!

В месте, где так явственно преклоняются перед физической силой, над самыми сильными стоит кто-то, кто умнее их. В данном случае — старик с бубенцами. Скорее всего, шамана многие ормы ненавидят, но, в связи с «духовностью» и каким-то там колдовством или, может, чем-то ещё, оспаривать решения не решаются. Они его тупо боятся!

«Интересно, а ормы или местные ублюдки своих шаманов могут кокнуть? Ну, типа, заколебал, старик с бубенцами, и всё — чик по глотке… вряд ли! Если ормы и могут себе позволить возбухать, то простые мужики точно побоятся».

Шаман опустил руку, откашлялся и заговорил:

— Раб! — голос его был с хрипотцой, но вполне громким, а произношение — отчётливым. — Ты провиниться перед нашими богами!

«О, тут ещё и боги есть? А пафосу-то сколько! С-ссуки кровожадные…»

— Праздник дает шанс искупить вину!

«Да какой шанс? — я перевёл взгляд с шамана на плачущего раба, который вообще ничего не хотел. — Вот дать шанс дать тебе по морде — это да, прям искупление вины. А всё остальное…»

— … доказать силу, доказать храбрость. Если боги простят — ты одолеешь воина. Ты сам станешь воином!

В этот момент к Гроту подбежали две ничем не примечательные женщины, но на лицо молодые, даже пока ещё смазливые. Каждая из них улыбалась и тянула за руку Грота к себе, что-то торопливо приговаривая. Орм с самодовольной улыбкой нагнулся и позволил девкам повесить себе на шею шнурки с какой-то хренью. Я так понял — амулеты на удачу.

Пока самодовольный скот в благодарность тискал девок за жопы, а те, типа смущаясь, хихикали, я перевёл взгляд на шамана.

«Ого! А дедок-то наш и сам не против этих девок помацать! Видать, в своей хате только с бубном обнимается…»

Грот расплывался в довольной улыбке, отчего его и без того отталкивающая физиономия стала ещё более мерзкой. На его лице отражалось довольство, он расправил плечи и окидывал взглядом толпу, словно гордый хищник, высматривающий добычу, поднял руку, что-то крикнув. Затем неспешно, будто делая одолжение, повернулся к лежащему на земле рабу и, демонстративно сплюнув под ноги, повторил победный рык.

Раб, услышав этот звук, вздрогнул и свернулся в позу зародыша. Он понимал, что это конец. Что никакие боги, никакая храбрость не спасут его от неминуемой гибели. Он был обречён, беспомощен и одинок в своем отчаянии.

Я отвернулся, не желая видеть его последние мгновения. Чувствовал, как ком подступает к горлу, как ярость и бессилие клокочут внутри. Хотелось кричать, биться головой о землю, лишь бы остановить этот кошмар. На глаза наворачивались злые слёзы, и меня буквально трясло от ненависти…

Шаман опять заговорил:

— Раб может взять помощь! — провозгласил он. — Кто даст силу? Кто верит в победу?

Его слова хоть и были для меня… не везде понятными, но смысл я уловил. Короче, раба тоже можно было «благословить» талисманом. Но, разумеется, никто рабу ничего не даст: у нас просто нет таких амулетов, и шаман это прекрасно знает.

Я понимал, что этот старый хрен просто пытается показать, что условия равные. Он лжёт толпе, точно зная, что лжёт, и сейчас просто тешит своё нутро, старый больной ублюдок! И, если честно, я бы и хотел помочь, но внутри меня сидел самый настоящий животный страх — страх смерти.

Что я могу сделать⁈ Ничего! Ничего из того, что реально могло бы повлиять на исход битвы и дать бедолаге хоть какой-то шанс. Я уставился в промёрзшую землю, сжимая и разжимая кулаки и намеренно медленно дыша, чтобы успокоиться и не сорваться.

Закончив свою речь, шаман окинул взглядом толпу, но никто не шелохнулся. Все ждали, когда начнётся представление, и старик не стал больше тянуть:

— Да свершится воля богов!

Спустя мгновение один из мужиков, которые пинками погнали раба на арену, подошёл к Гроту и протянул ему нож. Лезвие тускло блеснуло в отблесках факелов. Грот принял оружие, взвесил его в руке и ухмыльнулся, обнажая крупные неровные зубы. Затем шагнул к рабу.

В тот же миг второй мужик кинул в сторону раба такой же нож. Лезвие воткнулось в землю рядом с его рукой. Раб испуганно вздрогнул и нерешительно посмотрел на оружие.

«А толку-то? — я понимал, что даже с ножом против ножа шансов у парня ноль. — Или это дуэльный ритуал?»

Раба трясло, как осенний лист. Он старательно пытался пересилить свой страх перед всем понятным печальным финалом и, протянув руку, взялся за рукоятку оружия. Кажется, это ощущение подарило ему немного уверенности. Он поудобнее перехватил нож и медленно поднялся.

Грот, увидев, что раб принял оружие, лишь презрительно усмехнулся. Он демонстративно отбросил свой нож в сторону, давая понять, что не считает нужным использовать оружие против столь ничтожного противника. Этот «красивый» жест вызвал бурю восторга в толпе местных: они кричали, свистели, подбадривая Грота и оскорбляя раба, призывая его смерть.

Начался поединок…

Что сказать? С первого движения бойцов все стало ещё очевиднее, хотя… один миг мне казалось, что парень хотя бы ранит ублюдка. Раб, дрожа и спотыкаясь, попытался атаковать Грота, размахивая перед собой ножом, словно обезумевший. Его движения были бестолковыми и нервными, а главное — бессмысленными. Со стороны это было видно очень хорошо. Грот с лёгкостью, почти с улыбкой, уклонялся от его нелепых ударов, играясь со своим противником. Он двигался легко, я бы даже сказал — грациозно. Ведь, в отличие от нас, этот ублюдок хорошо питался, спал в явно более удобных условиях и тренировался с детства.

Раб же, в свою очередь, выглядел жалко и глупо. Его атаки были хаотичными и безрезультатными, они больше напоминали отчаянные попытки отмахнуться от назойливой мухи, нежели реальный бой. Было видно, что этот бедолага никогда в жизни не держал в руках холодное оружие. Он тыкал ножом куда попало, то подносил его слишком близко к своему лицу, то замахивался так широко, что открывал удару противника всё тело.

Однако орм не торопился бить, наслаждаясь игрой и выставляя раба неумёхой и неловким дураком. Зрители орали и даже свистели! Кто-то изо всех сил дул в костяную дудку, добавляя мерзкий визгливый и скрипящий звук к общей какофонии.

«Неужели в этом мире те, кто не являются воинами, никогда ничему не обучались? Это же… насколько дикий мир? Что за…» В то же время я не мог ни на секунду отнять взгляд от этого боя. Всё же где-то в глубине души у меня теплилась безумная надежда на то… Чёрт знает, на что я надеялся…

Попутно мелькали какие-то собственные воспоминания: детство, уроки НВП в старших классах, где нас, мальчишек, учили держать оружие, целиться и наносить удары. Конечно, никто не давал нам в руки настоящее оружие, но даже деревянный муляж с выжженным на рукояти именем казался тогда прикольной штукой. Нас, нахальных пубертатных подростков, гоняли по полосам препятствий, заставляли отжиматься до изнеможения, немного учили рукопашному бою.

Инструкторы, бывшие военные, не щадили нас, выбивая дурь и воспитывая выносливость. Они твердили, что настоящий мужчина всегда должен уметь защитить себя и своих близких. Господи, какой я был лошара! Если бы вернуть то время, я бы зубами вгрызался в боевую науку!

Вспомнил, как отец учил метать ножи в деревья — вот, где было мастерство! Клинок входил в кору плавно, без малейшего колебания, словно продолжение руки. Он говорил:

— Дело не в силе, а в точности и умении почувствовать момент.

Возможно, этот мальчишка на арене так зацепил меня именно потому, что на его месте легко мог оказаться я сам. И сейчас надо мной потешалась бы толпа, а я бы точно так же глупо и нелепо тратил последнее мгновение жизни…

Я смотрел на метания парня и понимал, что он обречён. Не только потому, что слаб физически, а потому, что сломлен морально. Его движения выдавали не только отсутствие опыта, но и отсутствие надежды. Он дрался не за жизнь, а за отсрочку смерти. Осознание собственной беспомощности сковывало, как цепи.

Грот тем временем продолжал забавляться, уклоняясь от неуклюжих атак раба с явным превосходством. Он выжидал момент, явно наслаждаясь страхом в глазах своей жертвы, а местные жители, как стая гиен, жадно следили за каждым его движением, предчувствуя скорую расправу.

Наконец, Гроту наскучила игра. Дождавшись удобного момента, он перехватил руку раба, выбил нож и нанёс сокрушительный удар кулаком в челюсть. Парень упал на землю, оглушённый и дезориентированный.

Грот, не давая ему подняться, начал тупо забивать его ногами. И даже когда раб перестал дёргаться, укрываясь от ударов, и раскинулся на земле мягкой, безвольной тряпкой, орм не подумал останавливаться. Он продолжал месить его ногами, словно одержимый, стремясь превратить тело в окровавленный комок.

Толпа ликовала, скандируя имя Грота и призывая его к ещё большей жестокости. Наконец, Грот утомился. Он вскинул обе руки вверх, в очередной раз издал типа яростный рык, с минуту выслушивал такой же яростный вопль зрителей, а затем наклонился и свернул рабу шею. Обмякшее тело раба он оставил на арене, не интересуясь более его судьбой, и отправился к толпе восторженных «фанатов», чтобы получить свои лавры.

Он так ощутимо наслаждался своей силой, своей ловкостью и своей минутной властью над толпой, что меня затошнило от этого самолюбования. Пожалуй, я до сих пор не видел ничего омерзительнее этого самодовольного ублюдка.

А толпа ревела от восторга, восхваляя его храбрость и умение. Шаман, некоторое время спокойно наблюдавший за происходящим, поднял руку, призывая к тишине:

— Славный Грот! — провозгласил шаман. — Боги любят твою силу! Праздник продолжаться! Да будет пир во славу богов, подаривших победу достойному Гроту!

По моим наблюдениям, «достойный Грот» был вовсе не рад этому вмешательству и с трудом удержал на морде резиновую улыбку.

Три дня пролетели в трудах и заботах, словно и не было этой праздничной кровавой бани. Солнце вставало и садилось, отмеряя однообразные часы рабского существования. Работа после болот была неизменной: конюшни.

Подъем — с первыми лучами, уборка огромных куч навоза, пока не начинало темнеть. Скудный ужин, вечерний разговор с Норком, короткий тяжелый сон, а затем всё повторялось: снова в стойла, убирать за варгами. Изо дня в день одно и то же. Но после того зрелища, что я наблюдал на празднике, мне стало как-то всё равно.

Я двигался на автомате, выполняя однообразные привычные действия. Мысли о других поселениях, о другой жизни бродили где-то далеко. Безразличие, которое никак не покидало меня, уже почти не пугало: я без каких-либо эмоций мог наблюдать за тем, как избивают раба, не морщась ел миску, полную горе, ну и, конечно, совсем не обращал внимания на запахи вокруг.

Норк, казалось, не замечал моего состояния. Он по-прежнему хмурился, часто ворчал себе под нос, пытаясь разговорить меня или научить чему-то новому. Возможно, не понимал, что я словил самую типичную для моего мира депрессию, но чувствовал что-то неладное и беспокоился обо мне как мог. Просто не умел проявлять сочувствие по-другому или считал, что лучшее лекарство от потрясений — это переключиться на что-то новое. В любом случае, я был благодарен ему за это. В этой рутине, в этой физической усталости можно было ненадолго забыться.

После того как варги «перенесли» обряд взросления, работа в конюшне стала тяжелее, чем обычно. Тварям явно давали больше корма, и приходилось убирать в два раза больше дерьма. К середине смены обычно я чувствовал себя выжатым лимоном. Спина ныла, руки тряслись от усталости, а во рту пересыхало так, словно я неделю не пил. Но приходилось работать, иначе — порка. Иногда всё же мне доставалось плетью, но даже эти удары перестали выводить меня из тупого оцепенения. Я проваливался в серость всё глубже…

На четвёртый день я случайно обратил внимание на одного из варгов. Орм, наблюдающий за уборкой, куда-то отлучился, и я воспользовался моментом, чтобы просто постоять и передохнуть.

Огромный мускулистый зверь со змееподобной головой вёл себя странно. Он стоял, понурив башку, и дико мотал ею из стороны в сторону. Изо рта у него пошла обильная пена, конь тяжело дышал, словно после долгой скачки, хотя точно никуда не бегал.

Я равнодушно смотрел на зрелище больного животного с единственной спокойной мыслью:

«Ну и подыхай… На одну тварь станет меньше…»

А потом что-то изменилось. Я не то чтобы включился в процесс, но каким-то образом почувствовал, что зверь не умирает, а происходит что-то очень необычное. Мир вокруг словно бы перестал существовать: был только варг, изнывающий от неведомой болезни, и я, застывший в предвкушении чего-то пугающего, но…

Пена из пасти стекала всё быстрее и гуще, хлопаясь на землю белыми клочьями, растекаясь по грязи и навозу. Зверь издал хриплый булькающий стон, полный муки и отчаяния, затем внезапно его огромное тело забилось в конвульсиях…

Только я и один из ормов — кажется, Дхор — смотрели, не отводя глаз, остальные рабы копошились поодаль, разгребая большую кучу дерьма и, похоже, не замечая происходящего.

Я видел, как вздувается и трескается шкура варга, как с мерзким треском лопается что-то под плотной шерстью. Это было отвратительное и одновременно захватывающее зрелище! Словно змея, сбрасывающая старую кожу, варг начал освобождаться от своего прежнего облика! И при этом нихрена дохнуть не собирался! По хребтине прошла кривая трещина, и шкура начала сползать с твари, обнажая под собой нечто совершенно новое!

Чешуя… Жёсткая блестящая чешуя, отливающая разными оттенками зелёного и коричневого! Тварь, казалось, росла сама из себя и становилась крупнее прямо на глазах! Я видел: изнутри варга пробивалась новая сущность!

«Это хрень, и такого не может быть! Это,…ля, не научно!»

Происходящее с «конём» просто не могло уложиться в моей голове. Сбрасывать оболочку могли лишь… ну да, какие-нибудь бабочки или стрекозы, ну, в крайнем случае — ящерица, но никак не скакун! Пускай и такой изменённый!

Под отслаивающейся шкурой виднелась слизь, густая и прозрачная, обволакивающая тело новорождённого. Эта слизь переливалась разными цветами, словно радуга в нефтяной луже. В ней виднелись какие-то тонкие кровавые нити и клочья старой шерсти, и она медленно стекала под ноги животного, словно обмывая рождённого заново. Менялась не только шкура, менялись очертания тела: змееподобные линии головы становились более чёткими и резкими, челюсти удлинялись, и даже зубы становились больше. Зрачок превратился в вертикальную чёрную щель на зеленовато-жёлтом фоне радужки. Взгляд варга и так никогда не был милым и приятным, сейчас же казалось, что меня холодно оценивает огромная рептилия. Именно тогда в моей голове всё встало на свои места.

Тот старый огромный варг, с которым я столкнулся как-то раз, — это была конечная стадия. Это было то, во что превращались эти ужасные звери. Только тот больше походил на что-то другое. Старый варг был меньше, он не выглядел прям уж так страшно, как это…

«Вот дерьмо!..»

Голова варга преобразилась окончательно, исчезли последние намеки на прежнего скакуна. Передо мной было самое настоящее чудовище, смесь ящерицы, коня и змеи… Варг издал утробный звук, в котором слышались ещё и нотки шипения, и стал осматриваться вокруг, словно новорождённый, впервые увидевший мир.

— Раб… — донёсся до меня рык орма. — Только великое взросление спасло тебя от удара плетью!