Цивилизация. Раб

Глава 26

Бабища молча указала на лавку, сложенную из грубых досок, и буркнула:

— Раздевайся.

Я замер, ошарашенный. Не ожидал такого поворота событий. Идея помыться, несмотря на жуткую обстановку, казалась мне всё менее и менее привлекательной. Но и раздеваться перед этой… этим… Она не сделала мне ничего плохого, но я просто не мог подобрать нормального слова, чтобы цензурно обозначить её телеса. «Раздевайся?» — шта? Это она мне? Нет, это уже слишком!

Здесь воняло не только человеческим потом, присутствовал ещё целый набор ароматов: хозяйственное мыло, едкий запах аммиака и каких-то химикалий, перепревшего сена и ещё какой-то дряни, но…

Но и перспектива остаться грязным и вонючим не прельщала ни капли. А главное, что я почуял: здесь была горячая вода! Там, за шторкой, в глубине шалаша — там что-то кипело и потрескивали горящие дрова. Здесь было влажно и жарко.

Выбор был прост, и я, матернувшись мысленно от души, начал снимать свои вонючие лохмотья. Ткань чуть ли не рассыпалась в руках, обнажая исхудалое, покрытое синяками тело.

Я раздевался полностью первый раз за почти полгода и охеревал от того, что вижу. Дело даже не в новоприобретённых шрамах и синяках. Я видел, что тело потеряло не только вес, но и юношескую гладкость. Загорелые кисти разительно отличались цветом от внутренней кожи предплечья. А ещё сильно отличались сами руки от тех, какими я их помнил. Я не приобрёл красивых жгутов мышц, которые украшают культуристов, но высох и стал поджарым и жилистым. И вонял я при этом так, что даже баба окинула меня презрительным взглядом.

«Что? Явно половой орган не первый раз видишь, я не стесняюсь, если что! Хочешь — любуйся!» — мысленно транслировал я старухе, понимая, что вовсе не моё «богатство» привлекает её внимание.

— Проходи, — она откинула влажную ткань, и я шагнул внутрь. Старуха ещё успела шлёпнуть меня мокрой рукой между лопаток.

Внутри почти не было света, кроме пламени небольшого костра, над которым кипел и парил огромный котёл. Большая часть помещения была заставлена выдолбленными из дерева корытами, в которых то ли стирались, то ли красились какие-то тряпки.

Бабища бесцеремонно подошла ко мне и вновь пристально оглядела, не говоря ни слова. В её руках я заметил мерзкую мочалку из грубого волоса, может, даже из гривы варга, и деревянную плошку с мутной жижой. Запах от этой жижи был не лучше, чем общий аромат бани: кисловатый, затхлый, словно в ней уже не раз полоскали грязное бельё. Фу, мля!

Пар клубился вокруг, вырываясь из котла. Очаг казался сложен небрежно, будто из случайно попавших под руку булыжников. Но, между прочим, это был не костёр, а именно очаг. Грубо говоря — первая печь, которую я видел в этом мире. Небольшая труба тоже была сложена из камня и доходила почти до дыры, проделанной в шкурах. Она служила отводом для дыма, но справлялась с задачей из рук вон плохо.

В воздухе висела плотная пелена, едкая и удушливая, пропитанная запахом гари, сырости и всё той же нестиранной овчины. Очаг был не просто источником пара — он источал зловоние, сложное и многогранное, как симфония мерзости. Казалось, в нём когда-то жарили мамонта, потом в котле долго варили солдатские носки, а затем забыли вычистить — и всё это слилось в единый непередаваемый букет.

Вдоль одной из стен прибита полка, там стояли несколько глиняных склянок, закупоренных деревянными пробками. Что в них плескалось, оставалось загадкой. Они были расставлены в полном хаосе, образуя причудливый алтарь местным богам гигиены. От этого зрелища становилось еще тоскливее. И любопытнее, признаться. Что там за зелья такие? Так же здесь было несколько предметов, сильно напоминающих бочки. Только сложенных не из отдельных дощечек, а выдолбленных или вырезанных из цельного куска дерева. Я заглянул туда: холодная вода, которая впотьмах казалась почти чёрной.

«Думаю, после этой бани я стану только грязнее. Надо подумать, где реально можно отмыться, да и раздобыть худо-бедно кусок мыла… бритву там, новые трусы…»

Додумать не успел, первый плеск горячей воды обжёг кожу, как удар кнута. Я вздрогнул, с трудом сдерживая стон. Вода — или то, что ею называлось, — была слишком перегрета, и я непроизвольно взвизгнул, получив второй ковш. Старуха что-то неразборчиво буркнула, но добавила из бочки пару ковшей холодной воды в ту, откуда черпала горячую для меня. Она поливала меня, не церемонясь, будто окатывала грязного пса.

Струи стекали по телу, смывая быстро выступающий пот и частично грязь, а заодно последние остатки надежды на хоть какое-то подобие человеческой бани.

«С-с-с-ука. Садисты… б-б-б-л-л…» — вода всё равно казалась слишком горячей, и мытьём это назвать было сложно.

Бабища лишь хмыкнула, плеснув последний раз. Смыв, по ее мнению, основную грязь, она отбросила плошку в сторону и двинулась к полке, где стояли глиняные кувшинчики.

Выбрав один из них, самый большой, она вернулась ко мне. Откупорив пробку с помощью зубов, старуха вылила содержимое на мочалку. Жидкость казалась маслянистой и вонючей, пахла смесью прогорклого жира и непонятных трав. Она принялась растирать меня этой субстанцией, не обращая внимания на мои протесты.

— Алло, ты не стену шлифуешь! Мадам! — слава богу, заорал я по-русски, и она не поняла и слова. Впрочем, на мои вопли она вообще не обращала внимания, а вела себя так, как будто я был деревяшкой.

Мочалка царапала кожу, словно наждачная бумага, оставляя после себя жжение и стойкий запах протухшего сала. Кожа горела всё сильнее, и я выгибался каждым местом, которого касалась мочалка, принимая странные позы, — и всё это под пристальным взглядом бабищи. Намазав меня этой жижей и растерев докрасна, «банная хозяйка» повела меня к очагу.

— Встань!

Она указала на каменный выступ, где жарило нещадно. Пар обжигал кожу, и я невольно ёжился, стараясь отодвинуться, но уже полностью «сломавшись» от прессинга тётки. Всё же она моет не первого человека и, похоже, лучше меня знает, что нужно делать. Так что хрен с ней: пусть мучает. Хуже, чем есть, не будет.

Но хуже всё же было: пара стало ещё больше, и жар превратился в невыносимый.

— Да ну нахер… — превращать себя в вонючий стейк средней прожарки я не собирался. — Всё, отвали! Пойду лучше в реку помоюсь!

Но женщине были по барабану мои протесты. Она вытянула руку, пытаясь схватить меня за плечо, и я даже постарался увернуться…

Она оказалась куда проворнее: ухватила и держала крепко. Жар становился невыносимым, пот ручьями тёк по лицу, смешиваясь с грязью и жиром. Дышать было трудно, в горле пересохло, а облизывать губы я просто брезговал, и единственным желанием было вырваться из этого ада. Но бабища не отпускала. Она что-то бормотала себе под нос, помешивая угли в очаге и подбрасывая в него какие-то травы. От них шёл густой удушливый дым, от которого слезились глаза.

Спустя какое-то время, когда я уже был готов потерять сознание, она вдруг оттащила меня от очага. В её руках появился костяной скребок, похожий на обломок клыка какого-то зверя. Она поднесла его к моей коже и начала соскребать жир вместе с въевшейся грязью.

Ощущения были ужасными, но всё же терпимыми. Я стиснул зубы, пытаясь не возмущаться. Бабища работала молча, с методичностью палача, избавляющего мир от скверны. Казалось, она хотела не просто смыть грязь, а содрать с меня всю шкуру вместе с прошлым, со всеми моими воспоминаниями. И с остатками моего разума. Процедура продолжалась бесконечно долго, пока женщина не сочла, что я достаточно чист.

Тётка открыла новый флакон и высыпала мне на башку целый стакан муки или какой-то похожей трухи. Затем, заставив сесть на лавку, принялась массировать башку. Хоть и было это грубовато, но, по сравнению с остальными процедурами, почти приятно. Я даже начал понимать, что именно она делает. На засаленные и мокрые волосы насыпано какое-то впитывающее вещество. Дальше она должна взять расческу с мелкими зубцами и тщательно вычесать с моих волос это дерьмо вместе с большей частью жира и грязи.

Это, конечно, не настоящее мытьё, я предпочёл бы кусок обычного мыла и губку, но, поняв её действия, я успокоился. Чище я всё равно стану, а о нормальной бане смогу позаботиться тогда, когда мне станет это по силам.

Потом этим же порошком тётка обсыпала моё тело и принялась разминать каждый сантиметр кожи, каждый палец и каждую складку, стараясь стереть увлажнённое от воды и остатков жира вещество. Под её руками смесь собиралась в тонкие длинные колбаски, которые она стряхивала с меня прямо на пол.

Наконец, решив, что с меня достаточно, она принялась поливать меня водой. Поливала щедро, и я обратил внимание, что вода под ногами не скапливается, а стекает куда-то в угол. Похоже, пол сделан под наклоном, и там находится сток.

Ополоснув меня ещё раз тёплой водой теперь уже нормальной температуры, она бросила мне кусок грубой ткани, как грязную тряпку.

— Вытирайся, — прорычала она и отвернулась, давая понять, что процедура окончена.

Я кое-как вытер себя. Кожа горела, зудела и источала смесь запахов прогорклого жира, копоти и чего-то, отдалённо напоминающего настойку травы. Я чувствовал себя почти осквернённым и изнасилованным варварскими методами местной гигиены. В голове пульсировала одна мысль: как можно быстрее убраться отсюда. Но, при всём раздражении, я понимал, что действительно стал несколько чище, и омерзительный запах, почти въевшийся в мою кожу, пропал.

Вместо моего исчезнувшего тряпья в «предбаннике» лежала стопка одежды: рубаха вполне пристойного покроя, даже украшенная вышивкой, тонкие короткие штаны длиной примерно до середины икр — эдакий местный заменитель трусов, — и штаны из кожи, новые и роскошные, такие же, как у ормов. Правда, пояс мне не полагался, и вместо него лежал добротный кожаный ремешок с достаточно скромной медной пряжкой.

Вывалившись из проклятой бани, я жадно вдохнул свежий воздух. Он показался мне нектаром богов после той удушающей смради.

Мирос стоял почти у самого входа, словно ожидал именно меня. Как только я вышел, он тут же оживился и заулыбался, глядя на меня! Сука! Он точно был в курсе того, какую херь мне пришлось пережить.

— Баня без одобрения духов всегда тяжела.

Я только раздражённо мотнул башкой: «Да иди ты! С этой бабой-варваром в любой день баня — сущий ад!» — и не столько улыбнулся, сколько оскалился ему в ответ.

С удовольствием задержавшись взглядом на моей красной морде, он вновь натянул улыбку:

— С духами шутки плохи! Играющий музыку духов, разве тебе не известно это?

«Известно? То, что ваша баня — это комната для садизма и любителей БДСМ?»

Но что-то в словах орма заставило меня напрячься. Он явно сомневался в моей связи с духами, раз уж так сказал. Надо будет быть повнимательнее с этим человеком. Кто знает, во что выльется его недоверие ко мне.

— Походный вождь Мирос, однажды наша жизнь сложится так, что я покажу тебе другой способ мыться. И вот тогда, походный вождь Мирос, мы посмотрим, будет ли тебе так же смешно, — я смотрел ему в лицо строго, но говорить старался максимально вежливо, помня о его высоком социальном статусе. Заметив, что мои слова немного напрягли его, я улыбнулся достаточно дружелюбно и добавил: — Думаю, моя баня понравится тебе гораздо больше.

Кажется, моя улыбка слегка успокоила его. Махнув рукой и показывая, чтобы я шёл за ним, походный вождь обошёл баньку и направился к дому шамана. Я не стал задерживаться, стараясь уйти от этого места как можно дальше. Как же хотелось просто упасть где-нибудь в прохладную воду и забыться…

Солнце палило нещадно, и без того распаренное тело горело огнем. Тропа вилась между домами, и я, щурясь от света, старался не отставать от Мироса. Раздражение после бани всё не унималось: кожа несколько болезненно горела. Хотелось психануть, послать всех в задницу, сорвать с себя всю одежду и прыгнуть в ближайший ручей, но приходилось терпеть. Нельзя было показывать свою слабость перед этим ормом.

Внезапно он остановился, поманил пальцем проходившего по своим делам мальчишку и скомандовал:

— Проводи его до дома говорящего с духами. — После этого резко развернулся и ушёл в обратную сторону.

И что это сейчас было⁈ На кой хрен он ждал меня у бани? Всё же он — походный вождь, а не прислуга. Я-то сперва решил, что он идёт со мной в дом шамана с каким-то делом, а получается… А хер его знает, что получается. Он что, специально ждал меня у бани, чтобы постебаться⁈ Бред какой-то!

Рядом со мной переминался мальчишка, не понимая, почему я застыл на одном месте.

В дом шамана я заходил один, мальчишка проводил меня до двери и, убедившись в том, что я никуда не денусь, убежал по своим делам. Внутри хижины было уже не так свежо, как мне показалось в первый раз. После душной улицы попасть в помещение, где пахло травами, оказалось не совсем приятно: обострившиеся чувства улавливали не только приятные ароматы, но и затхлость, еле уловимую гниль и еще что-то, похожее на запах крови с грязным бельём.

Шаман сидел на лавке и что-то бормотал себе под нос, глядя на лежащий перед ним на столе пучок перьев с камушками. Его взгляд был устремлён в никуда, и казалось, что он не замечает моего присутствия. Я кашлянул, пытаясь привлечь его внимание, но старик никак не реагировал. Решив, что церемониться не стоит, я шагнул вперед и встал прямо перед ним, загородив собой солнечный свет, проникавший сквозь узкое окно.

«Только не рассказывай мне, что ты так поглощён обрядом… Даже если ты искренне веришь в этих своих духов, то всё равно понимаешь, что большая часть твоей „работы“ — обыкновенные фокусы. И вот я-то на них смотреть не собираюсь!» — разумеется, вслух я ничего подобного не произносил, но сработало как нужно: он поднял голову и посмотрел на меня.

— Ну как, доволен? — спросил старик, его голос звучал хрипло и немного насмешливо. — Духи рады твоему очищению. Теперь ты чистый, как сам того желал.

Я мысленно фыркнул, пытаясь придумать ответ: «Чистый? Я чувствую себя так, словно меня вываляли в помоях, а потом отшлифовали наждачной бумагой. Но… да, пожалуй, лучше, чем было».

В действительности облегчение было ощутимым. Под слоем жира и копоти, под чувством осквернения пробивалось смутное ощущение… свежести. Странной, варварской, но все же свежести.

«А ещё неплохо бы мне вспомнить, что даже такого „грязного“ мытья я не мог себе позволить целых полгода. И дело даже не в благодарности, а в том, что к хорошему начинаешь привыкать слишком быстро. Старик даёт мне шанс, и нужно быть неблагодарной свиньёй, чтобы начать хамить».

— Благодарю, шаман, — выдавил я из себя, честно стараясь сдержать сарказм. — Твои духи действительно щедры.

Старик хмыкнул, но ничего не ответил. Он снова уставился в пустоту, словно пытаясь там что-то разглядеть. Но мне требовались ответы:

— И что теперь?

— Свадьба, — эхом отозвалось слово шамана, прокатываясь по хижине.

Свадьба. Всё же…

Внутри меня поднималась волна противоречивых чувств. Презрение к их примитивности, злость на то, что меня так бесцеремонно используют, соседствовали с… заинтересованностью. Да, именно так. Интересно, как далеко он готов зайти, чтобы удержать меня? На что готов пойти ради моей музыки?

Я — единственный, кто может «рассказать» ему о другом искусстве, и он даже не понимает, что моих навыков и знаний хватит, чтобы показать, как можно жить иначе. Он видит во мне ценность, но при этом не до конца осознаёт, какую именно. И этим можно — и нужно — воспользоваться. Тут мы с ним равны: каждый ищет свою выгоду.

Значит… Значит, нужно выжать из этой ситуации всё, что только возможно. Если он хочет, чтобы я остался, то я останусь. Но на моих условиях. И условия эти будут весьма… требовательными. Я не должен выглядеть как нищий, которому можно кинуть кость. Кость в виде еды или красивой женщины, хотя Айю даже нельзя было назвать красавицей. Я умею играть на гитаре, я — иномирец. Он — мой шанс.

Стараясь придать своему голосу как можно больше твёрдости, спросил:

— Что я получу, когда соглашусь на это?