Цивилизация. Раб

Глава 18

Неделя пролетела, как в каком-то мутном полусне. Мясо я разделил на два приёма, опасаясь, что наши желудки просто не переварят всё за раз. Вторую порцию доели вечером, уже закусывая похлёбкой, но даже это было вкусно и сытно. Этот шмат, заработанный мной, изменил, пусть и немного, отношения в нашем домике. На некоторое время я как бы стал старшим.

После того пира, когда нам перепал кусок жареного мяса, моя жизнь несколько изменилась. Другие рабы, до того даже не смотревшие в мою сторону, теперь здоровались. Моё местное имя — Сквор — стало звучать куда чаще, и не только от рабов, а от всех… всех жителей этой деревни. Словно я заслужил, чтобы меня называли так, а не «Эй, раб!».

Некоторые рабы пытались заговорить со мной, познакомиться, расспрашивали про вахраха, про то, как я его убил. Я старался быть немногословным: не хотелось выставлять себя геройским героем. По сути-то я им не был. В конце концов, это была скорее случайность, чем подвиг.

Но больше всего меня тяготило внимание ормов. Если раньше они просто гнали нас на работу, не обращая внимания на личности, то теперь я чувствовал на себе их взгляды. Не то чтобы дружелюбные, но… другие. В них было не только презрение, появилось что-то другое, необъяснимое. Это было странно. Иногда я слышал краем уха, что они переговариваются между собой, показывая на меня пальцем.

— Он не похож на наших.

— Чужак.

— Странный.

Особенно мне не нравилось внимание Грота. Этот здоровенный орм с вечно недовольным выражением лица после недельной работы пастухом теперь всегда оказывался поблизости, как бы намекая мне: «Я выберу момент и расправлюсь с тобой, выродок!» Он не разговаривал со мной, но я чувствовал его взгляд на себе постоянно.

Запомнилась ситуация, произошедшая не так давно, когда мы с Норком возвращались с огородов. День выдался утомительным, спина, как всегда, горела, а пальцы ныли от постоянной работы с землёй. Рядом, понукая нас, шагал орм с кнутом на поясе. У лачуг, чуть поодаль, стояла небольшая группа местных, в центре которой возвышался Грот. Он что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Судя по смеху и восхищённым взглядам местных, речь шла о какой-то удачной вылазке.

Когда мы приблизились, я заметил двух баб, нерожавших, если судить по отсутствую обвисшего живота, которые, затаив дыхание, ловили каждое слово орма. Они с восхищением смотрели на него с широченными улыбками на лицах. Грот, явно довольный произведённым впечатлением, выпячивал грудь и говорил громче, стараясь перекричать довольно сильные порывы вечернего ветра.

Но стоило нам появиться в поле зрения этой компании, как что-то изменилось. Смех стих, взгляды баб, словно приклеенные, переметнулись ко мне. Грот продолжал говорить, ещё не замечая перемены в настроении слушателей. Он с упоением описывал какой-то особенно дерзкий эпизод из вылазки, не обращая внимания на повисшую тишину:

— … четыре мешка тканей и два новых раба! Духи благоволят мне… я…

Лишь спустя несколько долгих мгновений, запнувшись на полуслове, Грот понял, что его больше не слушают. Он обернулся, пытаясь понять, на кого смотрят его слушатели, и его взгляд встретился с моим. На мгновение мне показалось, что орм готов броситься на меня: он сжал кулаки и покраснел. Ярость клокотала в его глазах, готовая вырваться наружу. Казалось, он силился найти слова, чтобы обрушить всю свою злобу на мою голову, но в итоге лишь процедил сквозь сжатые зубы:

— Сквор…

Затем он резко отвернулся, махнув рукой своим слушателям, словно отгоняя назойливую муху. Группа зевак моментально рассыпалась, словно их и не было. Я уверен, что он с трудом сдерживал себя, чтобы не наброситься на меня прямо сейчас. Орм, сопровождавший нас, недовольно пробурчал что-то под нос и велел:

— Быстрее!

«Что ты, сука, всё смотришь и смотришь⁈ Боишься напасть, когда кто-то рядом из твоих⁈» — хорошего настроения мне это не добавило, ибо я понимал, что рано или поздно он выберет момент.

Когда мы миновали лачуги и вышли на открытое место, я почувствовал, как напряжение немного спало. Но страх никуда не исчез. Я понимал, что Грот точно не оставит меня в покое.

Что-то во мне, что-то, что я сам не мог вычислить, вызывало у него такую ярость. Мне кажется, он придирался ко мне и до моей победы над вахрахом. А после — ему просто снесло башку от ненависти. Эта победа ведь коснулась не только меня, но и его авторитета, его положения в обществе. Я стал его конкурентом, его врагом — просто потому, что на меня обратили внимание.

И после этого инцидента я искренне старался держаться подальше от Грота, поближе к другим ормам. Но это было трудно. И под конец недели кое-что изменилось: ормы стали давать мне более лёгкую работу, позволяли дольше отдыхать с какого-то рожна.

Мне стало труднее не попадаться на глаза Гроту, а рабы, видя это, относились ко мне с ещё большим почтением. Считали особенным. Я чувствовал, что между мной и остальными рабами растёт какая-то пропасть. Они считали меня особенным, и это не только льстило, но и раздражало.

Жилище шамана, стоявшее на небольшом возвышении в центре поселения, ничем особо не выделялось среди других построек: те же грубо сколоченные брёвна, та же крыша, покрытая дёрном и связками стеблей камыша. Но стоило переступить порог, как любой вошедший оказывался в «мире духов». Густой аромат трав и сушёных кореньев, смешанный с запахом дымка от постоянно горящего очага, сразу обволакивал и успокаивал.

Стены хижины были увешаны амулетами, оберегами и пучками сухих трав. В углу, на подстилке из шкур, покоился огромный бубен, украшенный перьями и костями животных. Рядом с ним висел посох, перевитый кожаными ремешками и увенчанный черепом вещей птицы — гроста. В центре хижины над очагом висел котёл. Котёл — самый настоящий символ богатства для каждого вошедшего. В посудине постоянно что-то варилось и булькало, источая причудливые ароматы и привлекая внимание.

Шаман, старый сухощавый мужчина с глубокими морщинами на лице, сидел на мешке перед очагом, терпеливо помешивая варево в котле. Рядом с ним на низком чурбаке сидел Дхор, Походный Вождь деревни. Беседа велась неторопливо: собеседники относились друг к другу уважительно, а потому много времени уходило на вежливые обороты.

— Осталось дождаться смены погоды, и начнётся ярмарка, Походный Вождь, да дадут духи предков тебе зоркий глаз и мудрость, — тихо произнес шаман, не отнимая глаз от котла. — Десять деревень соберутся на берегу Быстрой Реки. Будет много торговли, много новостей, много… соблазнов.

Дхор кивнул, внимательно слушая каждое слово шамана. Он знал, что ярмарка — это не просто место для торговли. Это возможность узнать, что происходит в мире, обменяться опытом с другими деревнями, заключить союзы и найти новые жертвы для будущих набегов. Но ярмарка — это и опасность. Здесь можно легко попасть в беду, стать жертвой обмана или насилия. Поэтому так важно тщательно подготовиться к этой поездке.

— Сколько телег возьмем, Говорящий с духами? — спросил Походный Вождь. — И кто пойдёт с нами?

Шаман немного помолчал, словно взвешивая свои слова.

— Возьми пять телег, Походный Вождь, — ответил он, наконец. — С кореньями, глиняной посудой, мехами, людьми и одну — с рабами на продажу. Охрана — два воина. Не забудь, на продажу пойдёт старый варг. Северные деревни явно захотят выкупить эту ценность. Пускай и старую.

— Двоих воинов недостаточно, — возразил Дхор, нахмурив лоб. — Ярмарка — это опасное место. Нам нужно больше охраны. Возьмём четверых, — твёрдо сказал он. — Грот, Боро, Хург и Варат.

Шаман притворно вздохнул. Он не любил, когда с ним спорили, но понимал: когда воины покидают деревню, командование шествием берёт на себя именно Походный Вождь. Его слово в пути — закон. Его уважают и ценят.

— Пусть будет так, как говоришь ты, Походный Вождь, — согласился он. — Кто будет управлять телегами?

— Махон и Гулат, — ответил Дхор, не задумываясь. — Они опытные и не ленивые, я им доверяю. А ещё… я думаю, нам стоит взять на ярмарку Сквора.

Шаман удивлённо поднял брови:

— Сквора? Зачем? Он ведь молодой. У нас есть рабы постарше на продажу.

— Этот раб особенный, — возразил Дхор. — После того, что случилось на пастбище, его отметили. Не только рабы, но и остальные. Он пользуется почётом. Такие рабы хитры и опасны. От него нужно избавиться. Ты, Говорящий с духами предков, редко покидаешь свой дом. Ты не видишь, как смотрят ему вслед. Он опасен!

Шаман нахмурился. Он не доверял рабам, особенно тем, кто пользовался авторитетом среди себе подобных. Такие истории хоть и редко, но были даже на его памяти. Кончалось это или коллективной попыткой рабов сбежать, или попыткой убить кого-то из хозяев.

Шаман склонил голову, уставившись в огонь, и забормотал себе под нос что-то невразумительное. Дхор терпеливо ждал, пока старик вопрошает духов. Наконец, шаман поднял голову и произнёс:

— Духи предков говорят, что ты прав, Походный Вождь. Его нужно продать. Такие… как он, — произнес шаман, словно читая мысли орма, — сеют смуту среди покорных. Мне нравится твоя мысль, но он молод, и продать его нужно дорого. У меня есть вещь, которую тебе стоит взять на ярмарку.

Шаман кивнул на угол хижины, где стоял странный предмет, обёрнутый полысевшей от старости шкурой. Старик, кряхтя, встал, сбросил шкуру и показал Походному Вождю гитару.

— Я убрал это, чтобы не оскорбить духов наших предков. Эта вещь — чужая, но… Смотри, Походный Вождь, она — дорогая! — он провёл скрюченным пальцем по лаковому боку гитары и, осторожно дёрнув одну струну, долго вслушивался в звук. Затем снова завернул инструмент в шкуру, вернулся на своё место и предупредил: — Будь осторожен, не доставай это, пока не отъедешь далеко, Походный Вождь. Не нужно злить духов наших предков.

Он прикрыл глаза сухими морщинистыми веками и снова долго сидел, прислушиваясь к чему-то.

— Ты продашь это дорого, может быть, возьмёшь трёх молодых рабов или много ткани на одежду. Выбери богатого покупателя, Походный Вождь.

— Какая разница, Говорящий с духами, богат ли будет покупатель? Главное, чтобы он мог дать то, что мне нужно.

— Не торопись, Походный Вождь. Духи не советуют просто так! Когда ты продашь это, покажи купившему, как раб Сквор умеет извлекать волшебные звуки. Эта вещь чужда нам, и пусть несчастья обойдут наше стойбище стороной. Пусть их шаман сам беспокоится о духах их предков. Когда ты покажешь покупателю, что умеет Сквор, — ты продашь раба гораздо дороже! Покупатель обязательно захочет, чтобы у него был раб, который умеет делать звуки. Ты понимаешь меня, Походный Вождь?

— Понимаю… — Дхор кивнул. — Завтра я прикажу не брать его на работу и хорошо кормить.

— Ты молод и тороплив… — шаман осуждающе качнул головой. — Не имеет значения, как он будет выглядеть при продаже. Его купят всё равно. А если ты позволишь ему бездельничать, то все станут думать, что ты уважаешь этого раба и ценишь его больше других. Они начнут говорить разное, женщины примутся рассматривать его и еще больше болтать… Это ни к чему, Походный Вождь.

Дхор выслушал слова шамана, не дрогнув лицом: старик иногда позволял себе критику и не слишком выбирал слова. Но слишком давно они правили племенем вместе, чтобы вождь оставил такую речь без ответа.

— Ты мудр, Говорящий с духами, и я благодарен тебе за мудрость. Жаль, что ты слишком стар и не можешь поехать с нами.

Шаман промолчал, сделав вид, что не услышал дерзости. В целом, члены правления обсудили то, что хотели, потому, посидев ещё пару минут из вежливости, Походный Вождь покинул дом духов. Старик даже не повернул голову ему вслед, но, похоже, слова Дхора всё же зацепили шамана. Глядя в пламя костра, он ответил:

— Я жив до сих пор именно потому, что мудр. Посмотрим, Походный Вождь, сильный, но торопливый, доживёшь ли ты до моих лет. — Завершив речь, старик раздражённо фыркнул, уже не скрывая досады.

Дни до ярмарки покатились, как камни с горы. Суета в деревне поднялась неимоверная. Ормы, обычно не спешащие никуда, бегали как угорелые, кричали, раздавали приказы. Рабы, как муравьи, таскали тюки, помогали чинить телеги, готовили припасы в дорогу. Все работали на износ, понимая, что от того, как они справятся, зависят их жизни на время ярмарки и, возможно, даже после.

Я и Норк с утра до ночи копались в огороде, собирая коренья. Иногда удавалось перекинуться парой слов с другими рабами, узнать последние новости.

Узнал, что на ярмарку берут рабов и в помощь, и на продажу. Причём продают только старых, так как они могут трудиться только на лёгком труде, типа тех же огородов. Они бесполезны для племени: лишний рот, который слаб и скоро сдохнет. Так что, чтобы подготовить «товар» к продаже, с них снимают обязанности на две недели! Их кормят лучше остальных и дают сколько угодно овечьего обрата*, чтобы старые рабы выглядели крепче.

На самом деле настоящих стариков среди рабов не было. Просто скотская жизнь и вечный голод очень быстро превращали молодых и сильных в развалины.

Услышав это, я украдкой посмотрел на Норка, прикидывая, а нет ли его в этом списке товара. На его лице играла какая-то странная, почти детская улыбка во время моего разговора с другим рабом.

— Что с тобой?

— Меня, может, продадут, — прошептал Норк, его глаза блестели.

«Хм… получается, отгадал?»

— Ты этому рад?

— Почему нет? — пожал он плечами. — Хуже точно не будет. Здесь я гну спину каждый день, а там… Может, жизнь сытнее. Не отвернулась от меня судьба, значит.

Удивившись его словам, вскинул брови, затем прищурился, ибо мне это казалось безумием. В каком это смысле, почему бы и нет? Тебя продадут, как дешевую проститутку… в некотором роде. Как можно радоваться перспективе быть проданным? Хотя… пожалуй, во мне говорит природный снобизм рождённого свободным. Сейчас, прожив в этом мире почти полгода, я уже начинаю понимать, как можно мечтать быть проданным в другое место. Пожалуй, даже я бы не отказался от такого. Возможно, там появится способ сбежать, возможно, будет более лёгкий труд, а на крайняк, может, хоть жрачка получше.

— Один раз я был там, — продолжил старик. — Три полных сезона назад. Правда, в качестве помощника, но видел других хозяев. Они богаче, они лучше одеты, от них пахнет иначе, чем от нашего орма!

— Ты думаешь, там легче? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Норк, снова принимаясь за работу. — Но я видел, как живут другие. У них телеги не скрипят, как у нас. И рабы другие… не такие худые, как мы. Значит, там и жизнь другая.

— Ты наивный, как дитя, — проворчал я. — Думаешь, богатый хозяин — хороший хозяин?

— А разве бедный будет хорошим? — огрызнулся Норк. — У богатого есть, что дать рабу, кроме пинков да ругани. А у наших что? Ничего! Местные сами не каждый день едят досыта, потому и нас ненавидят. Ормам завидуют, их боятся, а нас — ненавидят. Каждому хочется иметь своего раба, да кто ж им позволит? Ормы иногда дают на день раба в хозяйство, но за это платить нужно. Орм всегда сытый, его жёны и дети — сытые, но орма ненавидеть страшно, а рабов — нет. А в других местах рабы у всех есть, не только у всадников. Там некому рабов ненавидеть!

Я замолчал, размышляя над его словами. В целом, в них была логика. Наши ормы были излишне жестоки, и милосердием не отличался никто из них. Они заставляли нас работать до изнеможения, постоянно ворчали и кричали. Сраная похлёбка и глоток воды — вот и вся награда за тяжёлый труд. Это ещё можно понять, если попробовать рассуждать с точки зрения их логики.

А если ты провинился, сразу не встал, то тебе переломают все кости, выплёскивая бессмысленную агрессию, а затем и вовсе перережут глотку. Это — бесполезная жестокость и бесхозяйственность. Разумнее дать рабу возможность исправить ошибку или же наказать его дополнительным трудом. Насколько я понял, рабы здесь не растут в огороде, их нужно отвоёвывать у других племён, рискуя собственной шкурой.

И вот это бесхозяйственное, расточительное обращение с собственным имуществом казалось мне очень странным и глупым. Например: на кой-чёрт нас привязывали к столбу? Хорошо отдохнувший раб способен работать гораздо лучше. Но нет, им важнее было показать свою власть над жизнями, чем получить больше прибыли. Глупо… Если только на примере рабов ормы не устрашают местное население. Типа демонстрации того, что бывает за непослушание всаднику. Типа, чтобы местные тоже боялись.

— Может, ты и прав, — признал я, наконец. — Но я бы не стал слишком надеяться. Ярмарка — это рынок, а ты — товар. Тебе может попасться хозяин похуже наших.

— Знаю, — вздохнул Норк. — Я просто надеюсь…

Солнце, как всегда, палило нещадно, и серые тучи, всегда покрывавшие небо сплошным слоем, сегодня даже показывали белёсый круг светила. Он выделялся мутным пятном где-то над головами. Видно этот круг было далеко не каждый день, но сегодня жарило особенно зверски. Пот заливал глаза, но передышек не было, и я периодически вытирал морду о собственное плечо — в том месте, где ткань уже заскорузла от грязи и соли.

Взвалил на плечи мешок с собранными кореньями и потащился к частоколу, чтобы отнести его в общую кучу, где местные бабы под надзором пары мужчин потом сортируют: какие-то мешки — для будущей торговли, какие-то — на нужды деревни.

Жара донимала: казалось, еще немного, и я рухну под тяжестью ноши. Остановившись рядом с группой женщин, чтобы сгрузить мешок, услышал обрывок разговора:

— Говорят, на ярмарке в этом году будет торговец с большой деревни. Привезёт невиданные ткани, — щебетала одна из них. — Ткани такие тонкие, как паутина, и расшиты разноцветными нитями! Ватла такую видела два сезона назад! Говорит, за одну такую тряпицу можно целую мунку отдать!

«Мунку? Это ещё что такое?»

— Мунку? — ахнула другая. — Да у нас полдеревни никогда не пили её молоко! Да и зачем нам эти тряпки?

«Молоко… мунка… корова, что ли?»

— Как зачем? — визгливо перебила третья. — Все обзавидуются! Красивая невеста! Красивую за богатого отдадут, будет жить, как Ватла! Спать, сколько пожелает, есть вкусно! Ничего делать не надо, только готовить и мужа ублажать.

«Дуры, — я на секунду посмотрел в сторону девиц и узнал в них „молодушек“, которые были на стрижке овец. — В башке — ветер и желание выгодно сесть на орма, чтобы ни в чём не нуждаться. Разве они не видят, что ормы — агрессивные твари? Отымеют и выбросят нахрен! Кстати… А они вообще женятся? Или у них чисто мужской отряд, и они там по обычаю друг друга потрахивают? Что-то я до сих пор не видел жён ормов. Хотя вроде Норк говорил, что есть у них и жены, и дети».

Не успел я пройти мимо, как рядом с девицами появился Грот. Он что-то ляпнул им и звонко рассмеялся. Девушки сделали вид, что им тоже весело, а затем, заметив меня, примолкли.

Я уже перестал быть диковинкой для местных, и внимания на меня обращали поменьше, но ведь именно эти девки уехали с пастбища вместе с Гротом. Похоже, сейчас они невольно вспомнили, чем всё закончилось.

Грот, изначально довольный произведённым впечатлением, продолжал что-то говорить, но девушки теперь не слушали его. Их взгляды были прикованы ко мне. Я почувствовал себя неловко, словно стоял перед ними голый. В их лицах читалось любопытство, смешанное с чем-то ещё, чего я не мог понять.

Орм заметил, что я отвлёк от него внимание, и на его лице мелькнуло раздражение. Он рявкнул на девушек, те вздрогнули и отвернулись, делая вид, что внимательно слушают всадника. Я поспешил дальше, лопатками буквально ощущая на себе его взгляд.

Бросив мешок в общую кучу, вытер пот со лба и немного передохнул. Прислонившись к частоколу, наблюдал за суетой вокруг. Все торопились, суетились, кричали, толкались, словно муравьи в потревоженном муравейнике. Ормы были особенно возбуждены, отдавали приказы и следили за тем, чтобы рабы работали без передышки.

Мимо прошла компания из четырёх мужиков. Они разговаривали, давая советы одному из компании. Как я понял, тот поедет на ярмарку и этому очень рад, а остальные — завидовали и поучали.

— Главное — не связывайся с южанами, — говорил один. — Ворьё. Глазом моргнуть не успеешь, как останешься без штанов.

— Да южане — это ещё полбеды, — возразил другой. — Вот если горные деревни приедут, тут надо ухо востро держать. Эти ради выгоды и прирезать могут!

— Слышал от ормов, в этом году на ярмарку опять должны привезти ту штуку, что я видел уже, — встрял третий. — Оно метает палку с металлическим наконечником! Чтобы убить врага, даже сближаться с ним не нужно! Сам видел: за сорок шагов убить может!

Собеседники недоверчиво покачивали головами, и мужик всё больше горячился, переходя на крик.

«Они говорят про луки или арбалеты?» — я задумался о вооружении ормов. Ничего дальнобойного у всадников не было: клинки, ножи, плети. Это насколько же у нас нищая деревня, что лучшие воины не могут позволить себе лук и колчан стрел? Или просто этот дикий мир настолько неразвитый, что в небольших деревнях ничего нет?

Внезапно мою спину пронзила острая боль. Я аж ошалел, не понимая, что я сделал не так…

— Что стоишь тут, раб? — послышался окрик Грота. — От работы отлыниваешь?

Не дожидаясь ответа, он со всей силы повторно ударил меня плетью по спине так, что я аж упал…

— Вставай!

Встал я с трудом: ублюдок рассёк мне кожу на спине, и боль была сильна. Как я теперь работать буду и мешки таскать⁈ Он сделал это специально! Повернулся лицом к нему, чтобы избежать нового удара: ноздри раздул от радости, словно чуя запах крови, а губы плотно сжал в тонкую линию, показывая, как он строг. Этот ублюдок явно был неимоверно рад, что нашёл причину прицепиться ко мне. Замахнулся снова. Замахнулся нарочито медленно, показывая, что сейчас ударит, и наслаждаясь моим страхом. Псих грёбаный!

Я начал машинально пятиться к куче мешков, понимая, что этот ублюдок просто забьёт меня.

— Иди ко мне, раб! — крикнул он.

И орёт-то специально громко, чтобы все видели и слышали!

Я неохотно сделал несколько шагов вперёд, молясь про себя, чтобы выродок закончил изгаляться и свалил отсюда.

— Что это у тебя на лице? — спросил он, вглядываясь в меня.

Не успел я что-либо ответить, как орм залепил мне оплеуху.

— Не смей смотреть на меня таким взглядом, падаль!

Я пытался сдержать гнев, но это было трудно. Я чувствовал, как во мне закипают ярость и ненависть к этому садисту. Но я понимал, что любое неповиновение может стоить мне жизни. Страх и ненависть — гремучая смесь…

Вспышка ярости выжгла в моих мыслях и осторожность, и страх. Я начал группироваться, собираясь кинуться и вцепиться зубами ему в горло…

Здесь и сейчас мне стало совершенно наплевать на то, выживу я или нет. Я жаждал только одного: вырвать орму кадык и почувствовать вкус его крови.

Не знаю, что это было, но он как будто почувствовал.

— Иди работай! — приказал Грот равнодушно, отходя в сторону. — А то до утра не доживёшь… — добавил он, понизив голос.

Что-то в его фразе меня напрягло. Может, интонация, а может, и сами слова. Я, кажется, понял, что будет дальше: он просто убьёт меня сегодня. Я был уверен в этом. Уж слишком сильно его самолюбие страдало от того, что не великолепный Грот привлекает к себе всеобщее внимание, а какой-то жалкий раб…

*обрат — обезжиренное молоко, полученное после снятия сливок.