Цивилизация. Раб

Глава 29

Гул становился все громче, проникая, казалось, в самую душу. В ушах долбило так, словно где-то рядом стояла машина с подростками-землянами, и из этой машины доносились мощные басы. Танцоры кружились все быстрее, мелькая пестрыми одеждами и причудливыми масками. Я пытался разглядеть детали, понять, что изображают эти маски, но движения танцующих были слишком стремительны, а свет от костров слишком неровным. В какой-то момент мне показалось, что я вижу рогатые тени, мелькающие между танцорами, но, моргнув, я понял, что это лишь игра света и тени.

«В целом, — я задумался, глядя на всё это. — Вот и сказания о духах в племенах, — позволили себе легкую улыбку. — С такими играми света и теней, всё что угодно может померещится.»

Шаман закончил петь и толпа затихла. В полной тишине он подошел к нам и протянул Айе две чаши, наполненные дымящейся жидкостью. Она взяла обе, но первую чашу поднесла мне, не отводя взгляда. В ее одном-единственном глазу я не увидел ничего, кроме все той же отстраненности.

— Выпей, — тихо сказала она. — Это укрепит твою связь с нашими предками.

Я взял чашу и принюхался. Запах был отвратительным, напоминал смесь гнилой травы и горелой резины. Однако, спасибо, что не дерьмо! Помня слова Айи, я не стал отказываться. Закрыв глаза, я выпил содержимое чаши одним глотком. Жидкость оказалась горькой и обжигающей, словно кипяток. Меня передернуло, и я невольно поморщился. Айя забрала чашу и поставила ее на землю. Затем, выпила свою, но даже не поморщилась.

— Сейчас начнется самое главное, — прошептала она.

И тат шаман начал «колдовать». Он достал из мешка горсть сухих листьев и бросил их в костер. В воздух поднялось облако сизого дыма, запах которого был еще более резким и мерзким, чем у жидкости в чаше. Дым окутал нас, и я закашлялся. Шаман начал читать что-то на непонятном мне языке, размахивая руками и совершая странные пассы.

Танцоры начали крутиться вокруг нас еще быстрее, создавая вихрь из красок и звуков. В какой-то момент мне показалось, что я начинаю терять сознание. Голова закружилась, в глазах потемнело. Я почувствовал, что меня кто-то держит за руку. Открыв глаза, я увидел Айю. Она смотрела на меня с тревогой.

— Держись, — прошептала она. — Это скоро закончится.

Я сжал ее руку в ответ, пытаясь ухватиться за реальность. Непонятные выкрики шамана становились все громче и быстрее. Дым окутывал нас все плотнее. Вдруг шаман закричал что-то, и танцоры разом остановились. В полной тишине он протянул руку к костру и вытащил оттуда горящий уголь.

Что я, вашу мать, выпил… меня так разнесло в момент!

Горящий уголь в руке шамана казался маленьким солнцем, и от него исходил не только жар, но и какое-то странное, пульсирующее свечение. В глазах все плыло, звуки искажались, превращаясь в невнятный гул. Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Айи, но вместо этого увидел, как оно расплывается, множится, превращаясь в калейдоскоп из теней и света.

Казалось, что земля и стул уходит из-под задницы. В груди разливалось тепло, переходящее в жар, а потом в леденящий холод. Все чувства обострились до предела, каждое прикосновение отдавалось болезненным покалыванием.

Я попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь невнятный хрип. Мир вокруг продолжал трансформироваться, меняться, терять четкость.

Меня опоили какой-то дрянью… Уроды, блин! Это я еще понимал, но вот все остальное…

Айя по-прежнему держала меня за руку, и ее прикосновение было единственным, что удерживало меня от полного распада. И вдруг, как по щелчку пальцем, меня отпустило.

Это было очень странно!

«Хрень какая-то, — мысли в голове стали более чёткими. — Эти травы его… это пойло… как она вообще держится?»

Я повернулся к невесте, а та смотрела прямо перед собой, в ее единственном глазу не было ни страха, ни удивления, лишь все та же спокойная отстраненность. Как будто она уже не раз переживала подобное… Или ее вообще не берет?

«Может, это какое-то наследственное? Иммунитет к этой… штуке. Ведь есть же на Земле северные народы, эскимосы какие-нибудь, которые едят испорченное мясо и хоть бы хны. А обычному человеку от такого — верная смерть. Трупный яд, что там содержиться, никого не пощадит.».

Тут, наверное, было что-то похожее. В их организме вырабатываются какие-то антитела, которые нейтрализуют действие этой гадости. Или у них вообще метаболизм другой, приспособленный к этой отраве. А может, это не только физиология, но и психика? Может, они как-то умеют отключаться от этих видений, контролировать свой разум, не поддаваться галлюцинациям? Ну, как йоги там всякие или шаманы. Медитируют, наверное, годами, чтобы достичь такого состояния. А я тут, как нашкодивший щенок, хватанул эту бурду и теперь страдаю…

Тряхнул головой и потёр виски, понимая что глаза тереть нельзя — размажу краску по морде и местные могут счесть это дурным знаком или вообще — оскорблением шамана. Голова ещё немного кружилась, но в целом — дурь схлынула.

Я всё так же не сводил глаз с невесты. Ее лицо было неподвижным, взгляд сосредоточенным. Ни единого признака того, что ее хоть как-то затронуло происходящее.

«Да, точно, дело в опыте. Она просто привыкла. Для нее это как стакан воды выпить. А для меня как… как… сразу все аналоги нецензурные в голову лезут. Наверное, они с детства это пьют. Может, даже матери им это в молоко добавляют, чтобы с пеленок приучать к духам предков. Ещё и шаман этот… колдует там что-то и верит в свою ворожбу… Быстрее бы всё закончилось!»

Шамана продолжал манипулировать угольком, бормоча что-то себе под нос. Его лицо выражало полную сосредоточенность.

Он подбросил уголёк в воздух, и тот, описав дугу, упал ему прямо в ладонь. Толпа ахнула. Я же, с трудом удерживая равновесие, лишь хмыкнул про себя.

«Фокусник хренов, — подумал я. — Ловкость рук и никакого мошенства…».

Наверняка, уголек был уже достаточно остывшим, да и кожа у шамана, небось, загрубела от подобных представлений. Или, как вариант, это вообще не уголь, а забавы с какими-то люминесцентными красками. Где он это берёт — другой вопрос.

Затем шаман прошептал что-то над углем, и тот вновь вспыхнул ярким пламенем. Он начал жонглировать им, подкидывая и перехватывая, словно это был не раскаленный предмет, а обычный мячик. Зрители ликовали, а я всё больше убеждался в том, что мой тесть — профессиональный жулик! Выглядело конечно ярко, но… В любом случае, меня это уже не впечатляло.

После выпитой гадости, горящий уголь в руках шамана казался скорее забавным трюком, чем проявлением сверхъестественных сил. Представление продолжалось. Шаман ловко перебрасывал свой уголёк из руки в руку, и в какой-то момент поднёс его ко рту, и, как мне показалось, даже прикусил.

Публика издала восторженный рёв — местный народ был не слишком взыскателен по части зрелищ. Я же немного устал и сидел с покерфейсом — ничего удивительного. Шаман, словно чувствуя мой скептицизм, подмигнул мне одним глазом и, выплюнув уголёк обратно в ладонь, резко бросил его в костёр. Пламя взметнулось вверх, озаряя лица собравшихся.

Затем шаман, расправив плечи, громко объявил что-то на своем языке, из чего я понял только одно слово: «Семья».

Айя слегка сжала мою руку. Догадался: нас объявляют семьей. Толпа одобрительно загудела, и несколько женщин подошли к нам, осыпая нас лепестками каких-то душистых цветов. От запаха у меня снова закружилась голова, но я постарался сохранить серьезное выражение лица.

«Держись, — сказал я себе. — Скоро эта херня закончится, и будет брачная ночь…». Я действительно отдохнул за эти дни и думать ни о чём кроме секса сейчас, не мог.

Обряд оказался недолгим. Вскоре шаман объявил о его завершении, и все вокруг огорчённо выдохнули — жизнь не баловала их подобными представлениями. Волнение, витавшее в воздухе, постепенно сменилось предвкушением. Шаманом нам было велено соединить наши «узы брака», не поцелуем, там, или кольцами, как на Земле, а общим ложем! После пиршества!

«Господи, да болтай ты поменьше! Я бы уже давно всё скрепил и не один раз! И хрен бы с ним, со свадебным пиром — пожрать и потом можно…»

Сказали, что это укрепит нашу связь и принесет удачу в будущем… Жесть. Однако, внешне я не протестовал: идти против традиций, когда ты иномирец, которого напоили какой-то гадостью, не самая лучшая идея. Да и Айя, кажется, не возражала. Для нее это было просто еще одно событие, которое нужно пережить.

Начался пир. Большие столы, сколоченные из грубых досок, ломились от еды. Чего там только не было! Жареное мясо неизвестных животных, печеные коренья, некоторые из них оказались на вкус очень даже ничего, гораздо лучше, чем привычный мне кухру, какие-то странные каши, сваренные из диковинных зерен. Запахи смешались в густой, дурманящий коктейль, вызывая одновременно аппетит и легкое отвращение — всё же местные ароматы довольно сильно отличались от земных.

К нам по очереди стали подходить люди, поднося дары. Каждый дар сопровождался приложенным кулаком к сердцу и каким-то тихими словами. Айя отвечала кивком головы и благодарной улыбкой. Шаман стоял чуть поодаль от нас, на границе ткани расстеленной на земле и внимательно осматривая каждый подарок.

Я с интересом наблюдал за его действиями. С каждого дара он получал для себя маленькую часть. У его ног, на земле, а не на ткани, стояли две корзины, куда люди, дарящие нам подарки, сваливали дары для него. Нам — копчёная ляха здорового зверя, ему — ломоть, примерно в полкило такого же мяса; нам — местную овцу со связанными ногами, ему — крупную утку; нам — здоровый свёрток ткани, ему — лоскут раза в четыре поменьше. Такой сгодится, например, на спинку от рубахи. Только таких лоскутов за вечер у него образовалось аж восемь штук, если не больше.

Тут до меня дошло, на какие шиши существует шаман в этом племени. Это было забавно. Явно на каждой свадьбе или другом празднике он получал свой налог. Этакий брачный сбор, только не деньгами, а натурой. Гениально! Ведь откажешь такому — и духов разгневаешь, и жизнь твоя семейная не заладится.

Среди даров были самые разные вещи. Шкуры диких зверей, искусно сплетенные корзины, украшения из костей и перьев, оружие, сделанное из камня и дерева. Но самым неожиданным подарком оказались люди. Да, именно так.

К нам подошел Мирос. Он не сводил взгляда с Айи, и я почувствовал, как во мне закипает легкое раздражение. Знал я, что она ему нравилась… но пошел он куда подальше. Она теперь — моя!

Мирос поклонился нам обоим, приложив кулак к сердцу, и произнес несколько слов о том, что он рад за наш союз. Затем он махнул рукой, и из-за его спины вышла девушка. Молодая совсем, лет двадцать, не больше. С большими темными глазами, полными какой-то обреченности, и длинными черными волосами, заплетенными в тугую косу. На ней была лишь рубаха, явно ей явно ей тесноватая и только подчёркивающая увесистую грудь и набедренная повязка. Я невольно отметил, насколько она красива.

Стройная фигурка, нежная кожа, миловидные черты лица… Конфетка, а не девка! Рабыня. Мирос подарил ее мне. Не нам с Айей, а мне. Это было странно и я жопой ощутил подставу…

Шаман заметно напрягся, глядя на девицу, я это заметил. Тесть явно не одобрял такой красивый подарок, но и возразить не мог. А я… я не знал, можно ли вежливо отказать. Идти против традиций было бы глупо, но ещё глупее злить собственного тестя и молодую жену. Так что разумнее: принять, поблагодарить, а потом решить этот вопрос в новообретённой семье.

Да и девушка была слишком хороша, чтобы подвергать её риску: не исключено, что отвергнутый дар уничтожат прямо здесь. Понятно было, что мне эта красотка не достанется — тут я подавил огорчённый вздох — но рисковать ради бабы своим положением я не буду. Так что я поблагодарил походного вождя с каменной мордой и отвернулся от рабыни, чтобы не раздражать жену.

Айе Мирос подарил мешок, набитый чем-то тяжелым. Когда мешок развязали, все ахнули. Внутри лежал кусок какого-то прозрачного камня, похожего на стекло. Только стекло это переливалось всеми цветами радуги и словно светилось изнутри. Я никогда ничего подобного не видел.

Даже шаман, кажется, был поражен. Он подошел ближе, внимательно осмотрел камень и что-то тихо сказал Айе. Она кивнула, взяла камень и положила его рядом с собой. Я не понимал, что это за камень и откуда он взялся, но по реакции окружающих понял, что это что-то очень ценное.

После Мироса к нам подходили и другие люди. Богатые жители племени дарили рабов, попроще — шкуры, оружие, еду и животных. Кто-то принес глиняный горшок с какими-то благовониями, кто-то — просто пучки сушеных трав.

Были и совсем бесполезные подарки: одна старуха подарила мне вышитую повязку на голову, которая явно была ей самой дорога. Я не стал отказываться, принял подарок с благодарностью. Другой мужик притащил огромную кость какого-то животного, сказав, что она принесет мне удачу на охоте. Я понятия не имел, что с ней делать, но тоже поблагодарил его и положил кость рядом с другими подарками. Постепенно куча подношений росла, занимая все больше и больше места. Я чувствовал себя каким-то царьком, принимающим дань от своих подданных.

Пир продолжался до поздней ночи. Танцы, песни — все смешалось в беспрерывный поток звуков и движений. Я старался вникать в происходящее, но после выпитого зелья и пережитого стресса мне это давалось с трудом. Я чувствовал себя уставшим и опустошенным — не лучшее решение перед брачной ночью «травить» жениха непонятной хернёй. Мне сейчас хотелось только одного — поскорее вернуться в свою комнату и рухнуть на кровать. Но я понимал, что это невозможно. Я должен до конца отпраздновать свадьбу, чтобы не обидеть Айю и ее соплеменников.

Разница с тем праздником, что я видел в старом племени, была существенная. Местные вели себя гораздо более цивилизованно: никаких блядских танцев с задиранием юбок у женщин, никаких конфликтов и боёв с рабами. Даже те рабы, что дарили нам, выглядели более сытыми и здоровыми. Похоже, мне повезло попасть в стойбище, где гораздо меньше бессмысленной жестокости.

Пир постепенно затихал: утомленные танцами и угощениями гости начинали расходиться по своим жилищам. Шаман, возвышаясь над толпой, провозгласил, что в дом новобрачных он не войдет в течение дня, чтобы не нарушать покой молодой семьи. Этот обычай показался мне вполне разумным: нафига молодожёнам слушатели и зрители за стенкой?

Нас пошли провожать к дому целой группой. Многочисленные гости выкрикивали пожелания счастья и плодовитости. Айя шла рядом со мной, держась за руку и по прежнему сохраняя невозмутимое выражение лица. Я старался изображать мордой лица радость и благодарность. Рабы, полученные в дар, несли наши новые вещи в мешках. Шаман бдительно следил за этим шествием.

Когда мы подошли к дому, Айя первой шагнула за порог и остановилась, повернувшись лицом в толпе и ожидая меня. В этот момент я почувствовал какое-то напряжение, недоуменный гул, возникший в группе провожатых.

Я сделал что-то не так⁈ Оглянулся — шаман смотрел в сторону и никаких знаков не подавал. Чувство неловкости не проходило, но спрашивать сейчас я не рискнул.

Рабы, шедшие за мной, отводили взгляд, словно опасаясь какой-то моей реакции. Я не понимал, что происходит. В чем дело? Почему такое странное поведение?

Не желая показывать свою растерянность, я молча перешагнул порог и встал рядом с женой. Айя велела рабам оставаться на улице и удалилась в свою комнату. Я захлопнул дверь остался в полном недоумении: что не так-то⁈

Недоумение толпы осталось висеть в моих мыслях, я попытался отмахнуться от этого неприятного ощущения, списав все на местные обычаи, которые мне еще предстояло изучить. Сейчас же меня больше всего волновала усталость, скопившаяся за этот долгий и странный день. Понимая, что откладывать неизбежное бессмысленно, направился в комнату Айи.

Пробираясь сквозь полумрак дома, я чувствовал привкус выпитого на языке и устало потирал переносицу: под пальцами скатывалась в колбаски краска с морды. Все это было слишком… чужим. Слишком диким. Слишком нереальным.

«Умыться бы, что ли… но я даже не знаю, где здесь чистая вода…»

Толкнув дверь в комнату Айи, замер на пороге. Она лежала на кровати, одетая, и неподвижно смотрела в потолок. Никаких признаков радости или волнения, только какая-то отстраненная пустота в глазах. А краски на лице уже нет! Зато на столе — миска с водой и рядом — измазанная глиной тряпка. А вторая — чистая, похоже, приготовлена для меня.

Оттерев лицо, уж как смог, повернулся к новобрачной: лежит как бревно и смотрит в потолок.

Это зрелище меня обескуражило. Я ожидал чего угодно, но только не этого. Сел рядом с ней на кровать. Молчание затягивалось, давило на меня своей напряженностью. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, я попытался заговорить, но она тупо молчала. В итоге я просто протянул руку и коснулся ее плеча. Айя вздрогнула, но не отреагировала никак иначе. Затем, через ещё полы минуты тишины, сухо заявила:

— Нужно закончить обряд и заключить союз.

Закончить обряд. Слова Айи прозвучали как приговор. В них не было ни намека на страсть, ни капли желания. Лишь холодная, отстраненная констатация факта. И это меня чертовски злило. Я ожидал чего угодно, даже сопротивления, но не абсолютной пассивности.

Она позволила мне раздеть себя, как куклу. Я осторожно расстегнул ее одежду, сдвинул ткань с плеч, и вот она передо мной — обнаженная, прекрасная, и словно сделанная из камня. Не шелохнувшись, не произнеся ни слова, лежит неподвижно…

Ее тело было крепким, гибким, но совершенно не отвечало на мои прикосновения. Ее кожа оказалась горячей, гладкой и упругой, темнее, чем я привык видеть у женщин своего мира. И волосы… Боже, сколько волос! Там, где женщины с Земли привыкли их безжалостно удалять, у нее был густой, мягкий покров.

Я провел рукой по ее бедру, ощущая шелковистую гладкость. Не дрогнула ни одна мышца. Разделся сам, чувствуя себя не в своей тарелке. Но что я мог сделать? Отказаться? Нет, это не входило в мои планы. Я должен был пройти через это, как через дурацкий ритуал, как через очередную порцию тошнотворной жижи, которую мне пихали в горло.

Я чувствовал себя обманутым. Это совсем не тот секс, о котором мечтал весь день. Совсем не тот…

Даже мой собственный каменный стояк казался лишним: я почти не испытывал возбуждения. Скорее, ощущал раздражение и злость на неё.

Я навис над покорным телом, чувствуя биение своего сердца в висках. Ее глаз были широко раскрыт, но в нём не было ничего. Ни страха, ни любопытства, ни желания. Лишь пустая равнодушная. Я коснулся ее губ своими. Холодно и сухо. Попытался углубить поцелуй, но она не ответила. Просто лежала, как мертвая.

Секс был странным и почти неприятным — я не привык трахать кукол. Она не издала ни звука, не проявила ни малейшего признака жизни. Лишь лежала, молча и неподвижно. Я закончил быстро, ощущая дикое разочарование. Отвернулся от нее, и несколько минут лежал, глядя в потолок. Нужно было что-то менять, я понимал это нутром, но что? И как?

«Да пропади всё пропадом! Сама ведь сказала, что согласна…»