Цивилизация. Раб

Глава 6

Утро пришло неожиданно. Вернее, я просто проснулся от рыка. Это был орм. Здоровый, тепло одетый, явно сытый: он ковырялся пальцем в зубах, доставая что-то вроде застрявшего мясного волокна. Орм скомандовал и указал на выход. Я, ещё не совсем проснувшись, выглянул наружу. Второй раб уже стоял рядом с лачугой.

«Неужели снова к столбу⁈»

Но орм повёл нас не к первому месту нашего обитания — столбу, и не к конюшням, а в противоположную сторону — к частоколу. Там были ворота. Вернее, просто проём в стене, который закрывался жердями.

За стеной простиралось огромное поле. Земля была не чёрная, как у нас, а какая-то серая, каменистая. На поле стояли женщины и подростки. Одеты они были куда лучше нас: разновидность пончо и штаны, похожие на бриджи, перехваченные ниже колена кожаными шнурками. Обувь похожую я видел в первый раз: если вырезать из кожи овал, а по краям продёрнуть верёвку или шнурок, а потом эту фигню затянуть, предварительно сунув ногу в получившийся кожаный мешок, то получится именно то, что носили местные бабы и дети. Только ногу они совали не босую. На каждом из местных были высокие вязаные гольфы длиной почти до колен. Они крепились специальными завязками к кожаным шнуркам от бриджей.

Эти самые гольфы больше всего напоминали обыкновенные вязанные деревенской бабкой носки из овечьей шерсти. Обычные серо-бурые носки, очень тёплые и домашние, которые до сих пор можно купить на рынке где-нибудь в провинции. Помнится, похожие лежали у отца в его рыболовной снаряге. Надевались такие носки на пару обычных хэбэшных и служили своеобразной греющей прокладкой в огромных резиновых сапогах.

Я испытывал одновременно зависть и ненависть к этим уродам, тепло одетым и сытым, но думать мне эти чувства не мешали: «Раз есть шерсть — значит, кроме варгов существуют какие-то местные овцы? Или они покупают эту шерсть? Спрясть нитку любая баба сможет, но где они берут саму шерсть? Покупают? А что дают взамен? Что-то я сомневаюсь, что у этих ублюдков существуют деньги… Могут, конечно, просто отбирать. Те, которых они варгам скормили, вполне годятся на роль жертв. Разводят, например, кроликов или баранов местных, а ормы регулярно отжимают всё, что захотят. Как вариант — вполне может быть… Я идиот! Сколько я уже здесь? Два, три месяца? И всё это время бездарно потратил на ненависть к ормам и жалость к себе любимому. А нужно постараться понять, как работают механизмы выживания для самих ормов, и уже потом искать в этом механизме слабое место. То место, которое может изменить моё положение в обществе…»

Это понимание свалилось мне на башку как-то совершенно неожиданно. Такое ощущение, что меня пожалел какой-то местный божок и послал здравую идею. Нельзя сказать, что с этого мгновения моя жизнь изменилась. Изменился только взгляд на этот примитивный мир, но даже это в моём положении было очень много.

Помимо меня и «второго» были ещё рабы, которых я раньше не видел либо не замечал.

Местные, увидев нас, что-то закричали и подошли ближе. Подростки раздали нам деревянные палки со сплющенными и неуклюже заострёнными концами, указывая на землю. Затем они сказали нечто непонятное, тыкая пальцами в кривые грядки совсем рядом с нами.

Один из рабов, тот самый мужик с наполовину выбитыми зубами, встал в начале грядки, палкой взрыхлил землю вокруг пучка листьев и, поднатужившись, выдернул из земли нечто, некий плод, который положил в междурядье. Рядом с ним тут же пристроилась одна из женщин. На широком кожаном ремне, кинутом через плечо, у неё висел почти обычный мешок, в горловину которого был вставлен сплетённый из нескольких гибких прутьев круг. Подхватив с земли плод, тётка оборвала с него листву, а затем сунула в свою торбу.

Это были какие-то крупные корнеплоды. Не картошка, не морковь, не свёкла. Что-то совершенно незнакомое. Листья — чёрные, стебли — толстые и жилистые, отрывались с трудом, а сами корнеплоды — здоровые, килограмма полтора-два каждый, неровные, бугристые и вонючие! Даже сейчас, когда их только выкапывали из земли, появился назойливый запах, напоминающий о той бурде, которой нас кормили.

В голове всплыли воспоминания из детства. Как я, будучи ещё маленьким, помогал бабушке полоть картошку в огороде. Это было ужасно. Жара, комары, боль в спине. Но сейчас я был рад этому воспоминанию. Хотя бы знал, что делать.

Так и начался мой первый рабочий день на поле. Мы выкапывали эти странные корнеплоды, которые местные называли кухру, обтряхивали их от земли и складывали в кучи, где потом их обрабатывали тётки. Работа была тяжёлой, монотонной и изнурительной. Солнце палило нещадно, пот лился градом, спина ныла. Но мы работали. Работали, потому что понимали: если не будем работать, нас убьют.

Под конец дня я увидел, как незнакомый раб что-то спрятал под накидку. Я не придал этому значения: так сказать, не моё дело. Может, нашёл что съестное для себя?

Когда солнце стало клониться к закату, ормы скомандовали отбой. Местные бабы, собрав мешки с корнеплодами, оставили их в одном месте и направились в сторону ворот. Мы, рабы, стояли и ждали, пока ормы пересчитают мешки. Я краем глаза заметил рядом с собой раба — того самого, который что-то припрятал. Он нервно переминался с ноги на ногу.

Один из подростков, что раздавал нам палки, подошёл к орму и что-то тихонько сказал, указывая на моего соседа. Орм, до этого лениво подсчитывающий мешки, резко выпрямился и зыркнул в сторону раба.

Он подошёл к нам, начал говорить что-то непонятное и тут же сорвал накидку с того самого раба. По земле покатились несколько крупных корнеплодов. Орм взревел от ярости и тут же накинулся на мужика.

Бедолагу бил не только орм, но и подростки: ногами, руками, палками. Я отвернулся, не в силах смотреть на это зверство. Вскоре всё стихло. Когда я снова посмотрел в ту сторону, то увидел, что раб лежит неподвижно на земле. Ормы, равнодушно перешагнув через его тело, погнали нас обратно в лачугу.

Ночь прошла в тягостном молчании. Никто не произнес ни слова. Утром, когда нас вывели на поле, того, избитого вчера, с нами не было. И всё повторилось снова: жара сменялась холодом, тяжёлая работа сменялась голодом, страх — отчаянием. Но я жил…

Что меня поражало больше всего, так это резкая смена погоды. Если утром ты обливался потом, то к вечеру мог окоченеть от холода. Как будто кто-то играл с климатом, издеваясь над нами.

После тяжёлой работы, когда тело ломило от каждого движения, больше всего хотелось есть. Но еды почти не давали. Какой-то жидкий суп из непонятных кореньев и кусок жёсткого хлеба, точнее, не хлеба, а лепёшки — безвкусной и пресной. Этого хватало только на то, чтобы быстро не умереть с голоду. Пожалуй, именно голод и был основной проблемой. Я толком не мог думать ни о чём, кроме жратвы…

Утро началось как обычно. Подъем, толкотня, ожидание команд. Но сегодня никто не приходил. Прошло полчаса, час — никто так и не явился. В лачуге повисла гнетущая тишина. Норк что-то обеспокоенно бормотал на своём, поглядывая на выход. Я сунулся к нему за объяснениями, прося повторить, но он только раздражённо отмахнулся.

Второй раб, как всегда, молчал, уставившись в одну точку. Время тянулось мучительно медленно. Я пытался заснуть, но безуспешно. Мне не давало покоя несколько мыслей: «Что случилось? Почему за нами не пришли? Опять вся эта херня будет меняться? Куда теперь погонят?»

Утро перевалило за полдень. Палящее солнце проникало сквозь щели в стенах хижины, превращая её в настоящую парилку. Мы успели поспать ещё несколько часов и потом просто тупо сидели, думая каждый о своём.

Затем Норк от нечего делать продолжил учить меня своему языку. Сегодня мы вели себя как два идиота: старик скалился, изображая жалкое подобие улыбки, и произносил слово. Затем, чтобы быть уверенным, что я понял правильно, улыбался уже я, и повторял слово. Пока удалось запомнить только самое примитивное: страх, гнев, смех, голод. Все эти чувства могли быть «аграх» — большие, и «дрант» — маленькие. От приставки к слову менялся не только размер гнева или голода, но и становилось понятно, как к этому относится тот, кто говорит. В общем, довольно сложный момент, в котором я наверняка уловил не все тонкости.

Я пытался расспросить, о чём он беспокоился утром, но он не пожелал отвечать. Второй раб по-прежнему хранил молчание, лишь иногда бросая на нас усталый взгляд и снова погружаясь в дрёму.

Под вечер, когда стало понятно, что за нами не придут и никакой работы не будет, мы услышали крики. Они были громкими, такими… словно резали кого-то заживо, без обезболивающего. В них слышался дикий ужас, и визг каждый раз переходил в хрип. Было понятно, что кричат совсем рядом, где-то тут, за хижиной. Норк забился в угол, трясясь всем телом и что-то шепча. Второй раб вскочил на ноги и прильнул к щели в стене. Я последовал его примеру, только ничего не увидел.

Внезапно на пороге лачуги появился орм. Я уже знал его имя — Харм, но рабы не имели права называть «свободных» людей по имени. Было только одно обращение ко всем: «штрадж», что означало «хозяин» или «господин». К женщинам и детям нужно было обращаться «раташ».

Лицо Харма было каким-то озлобленным: кожа на лбу собралась в складки, а в глубоко посаженных глазах плескалась ярость. Казалось, каждая жилка на его лице пульсировала от напряжения, словно вот-вот лопнет, пальцы до белых костяшек сжимали рукоять ножа.

— Выходим, — крикнул он, делая несколько шагов назад. — Быстро!

В его речи были и другие слова, но я их не смог понять: попросту не знал.

Орм не стал повторять приказ. Норк, заикаясь от страха, первым вывалился из лачуги. Я двинулся следом, краем глаза заметив, что второй раб остался стоять на месте.

«Твоё дело», — подумал я, выходя на улицу.

Харм, не дожидаясь, пока все выйдут, схватил Норка за шкирку и потащил его прочь от лачуги. Я двинулся за ними, оглядываясь по сторонам. Местные жители бегали по деревушке, что-то радостно кричали, обегая орма передо мной.

В основном бесились дети. Чем-то страшно довольные, возбуждённые, перекрикивающиеся на бегу. Казалось, они долго ждали этого момента.

Завидев нас, мелюзга, словно по команде, начала плевать нам, рабам, под ноги, выкрикивая что-то непонятное на своём языке. Грязь, как обычно, была повсюду: под ногами хлюпала жижа из глины и нечистот, в воздухе витал запах гниения и дыма. Я так привык видеть изо дня в день одно и то же, что совершенно не понимал, чем вызвана такая искренняя радость.

Харм машинально толкал Норка вперёд, не обращая внимания на ликование местных. Я шел следом, стараясь не отставать, всматриваясь в лица людей. В них не было злобы, только какое-то дикое, необузданное веселье.

«Куда нас ведут? Что происходит?»

Мы шли по узкой извилистой улице, которая вела к центру деревни.

Вскоре добрели до столба — того самого, где я провёл свои первые дни рабства. Здесь меня ждала жуткая картина: трое рабов сидели на коленях, прислонившись к столбу спинами. Они были мертвы. Их руки — отрублены по локоть и валялись рядом с телами, а вокруг растекалась огромная лужа крови.

Рядом стоял ещё один раб, бледный, как смерть. Норк, увидев это зрелище, заскулил, как побитая собака. Орм что-то грубо скомандовал, и Норк, дрожа всем телом, перевёл мне:

«Стоять! Не двигаться! Смотреть!»

В этот момент я заметил, что у столба собрались все рабы, не только те, с которыми я работал в поле. Нас было около двадцати человек, не считая казнённых и того, кто стоял отдельно. Орм что-то громко говорил, жестикулируя и тыча пальцем в сторону стоявшего отдельно. Норк, переводя слова Харма, добавил от себя:

«Мёртвые воровать. Он доносить. Получил еду. Много».

Я уже видел, что в этом мире жизнь, особенно чужая — совсем не ценность. Выживает сильнейший или, как сейчас, самый подлый. Похоже, каждый готов пойти по головам, предать, убить, лишь бы самому остаться в живых. И если хозяева между собой связаны родством и соседством, то среди рабов единства нет. Каждый — сам за себя.

«Получается, чтобы выжить здесь, нужно стать таким же, как они… Предавать, воровать, убивать. Как далеко я готов зайти?» — мысли были мерзкие, но сейчас моральная оценка волновала меня меньше всего. Очень уж впечатляющим было зрелище, а жить мне по-прежнему хотелось.

Харм закончил свою речь. Он что-то рявкнул на предателя и махнул рукой, затем повернулся к нам и скомандовал:

— Назад!

Обратно мы шли в полной тишине. В лачуге царила гнетущая атмосфера. Никто не решался произнести ни слова. Каждый был погружён в свои мысли. Я лёг на место и закрыл глаза. Передо мной стояла картина казнённых рабов и лицо предателя. Он был напуган чужой смертью, но при этом — странно доволен. Ну а с чего бы ему не быть довольным? Он получил существенную прибавку жратвы и некоторую долю доверия от хозяев. Скорее всего, как ценного раба, его не пошлют на самые тяжёлые работы. Похоже, ценой жизни этих троих бедолаг он немного улучшил своё собственное существование.

Я не знал, что ждет нас завтра. Но понимал одно: чтобы выжить, нужно измениться. Нужно стать сильнее, хитрее, беспощаднее. Нужно научиться играть по их правилам. Но как это сделать, оставаясь человеком? Омерзение собственной слабости, вечный голод и этот вопрос мучили меня всю ночь.

Ночь выдалась на редкость скверной. Мало того, что в моей головушке были только мрачные мысли относительно будущего в этом месте, так ещё проклятые сквозняки! Дуло изо всех щелей, словно я был не в лачуге, а укрылся на ночь рыболовной сеткой посреди поля. И никакие жалкие попытки утеплиться рваной тряпкой не помогали. К утру я окончательно продрог и проклинал всё на свете, включая злополучный мир, местные дома и грёбаных ормов. Впрочем, ормов я проклинал в любом случае, просто сегодня — особенно яростно.

Ненависть — это то, что я ощущал всегда. И если первое время ненависть вызывали только мужики, владеющие этим стойбищем и кошмарными конями, то сейчас, несколько месяцев спустя, я одинаково мощно ненавидел всех их: и этих наглых визгливых баб, любящих ущипнуть исподтишка до синяка, и их гнусные отродья.

Дети были глазасты и замечали любую мелочь. Чувствовали свою силу и защищённость, но при этом не любили рисковать и никогда не били раба, если рядом не было взрослых. Зато в присутствии любого из ормов пинки и плевки от этих мелких ублюдков так и сыпались на беззащитных. Понятно, что взрослые поощряли такое поведение, но мне эти шакалята были отвратительны. Иногда я ловил себя на мысли, что не считаю ормов и их семьи людьми.

Попытки заснуть после таких мыслей оказались тщетными. Зато появилось время для более тесного общения с Норком. Слова давались тяжело, но, благодаря старанию Норка и моему желанию хоть как-то занять свой мозг, дело шло.

Я выяснил несколько полезных вещей: например, что на работы в поле отправляются, как правило, по утрам. Днём — реже, а уж вечером никто не станет гонять рабов в поле: темно, да и следить за нами некому. Вечера, по меркам этого адского места, считались временем отдыха. Правда, отдохнуть толком не удавалось, но сам факт грел душу.

Работы здесь делились на три категории: дерьмо, дерьмо… и ещё раз дерьмо. Первым дерьмом были конюшни, вторым — огороды, а третьим… я так и не понял. Норк сказал слово «думвагр», значение которого я не знал и не мог понять, как бы яростно ни жестикулировал мой собеседник.

После продолжительных попыток Норк сдался и просто махнул рукой, давая понять, что это что-то настолько ужасное, что даже объяснять нет смысла. Судя по его реакции, перспектива попасть на «думвагр» не вдохновляла никого. Я отчетливо понимал: лучше уж конюшня, чем неизвестность.