Цивилизация. Раб

Глава 4

Через несколько часов, ближе к вечеру, четверых вернули. Шли они, шатаясь, словно пьяные, лица осунувшиеся, как у работяг с какой-то шахты. По их состоянию было понятно, что день выдался для них адский. Но они были живы. И это, наверное, главное.

Их снова привязали к столбу рядом с нами. Они упали на землю, не в силах даже стоять. Их привязали гораздо свободнее, чем всех остальных! Теперь у этих людей есть возможность отдыхать сидя!

«Что за херня здесь происходит? Что с ними делали? Чем они занимались?» — эти вопросы мелькали в голове, не давая покоя. — «Работали? Тогда… кто мы? Точнее, кто я⁈ Крестьянин? Раб? Пленник?»

Ни одна из этих ролей не казалась привлекательной. Крестьян, конечно, я представлял себе иначе: не привязанными к столбам, а работающими в поле, пусть и под палящим солнцем.

«Рабы?..»

Неужели я превратился в раба? Неужели моя жизнь отныне будет заключаться в беспрекословном подчинении воле каких-то там хозяев?

«Пленник?..»

Но не было времени предаваться мрачным размышлениям. Вскоре после возвращения измученных работников всадники снова приехали, и на этот раз увели ещё троих. Я напряжённо следил за ними, гадая, что их ждёт.

Вечером, уже почти в темноте, вернули новую партию людей. Их вид был столь же жалок, как и у тех, кто вернулся первым. Они едва волочили ноги, лица их были безэмоциональными от усталости. Их снова привязали к столбам, и они рухнули на землю, словно подкошенные.

Хозяева не ушли, а принялись перевязывать всех пленников так, чтобы каждый мог сесть. Привязывали к столбу теперь за пояс, а руки связали спереди и гораздо свободнее. На несколько минут я даже подумал, что это мой шанс!

Однако, глядя на то, как мои соседи покорно устраиваются у столбов, я понял, что мысль глупая: «Если бы так легко было сбежать, они бы уже все давно освободились. Скорее всего, в чистом поле всадники догонят меня минут за пятнадцать-двадцать и скормят своим коням».

Когда очередь дошла до меня, я не удержался от слёз. Боль в затёкших ногах была такая, что на минуту я подумал: «Да лучше бы я сдох…» Мужик, который отвязывал меня, похоже, видел в темноте как кошка: он заметил слёзы и брезгливо пнул меня ногой, показывая, как ему противна слабость. Мне уже было всё равно…

Вскоре после этого появилась группа женщин с глиняными мисками, наполненными чем-то. Их сопровождал подросток с факелом.

Я посмотрел на своих соседей. Они жадно набросились на еду, глотая её с таким рвением, словно это было самое вкусное блюдо в мире. Когда очередь дошла до меня, мне протянули миску. Я посмотрел на эту бурду и почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

На миг мне показалось, что передо мной самая обычная похлёбка, сделанная из говна и палок: кости и нечто, напоминающее разваренную гречу. Но нихера!

Коренья, земля, коричневатая водичка, а вонь-то какая! Желудок резко сократился, и я блеванул рядом с собой желчью. Сплюнул горькую слюну, торопясь хоть немного очистить рот, и решительно отодвинул миску. Женщина пожала плечами и пошла дальше, к следующему узнику.

Глядя на то, как остальные с жадностью поглощают эту отвратительную еду, я понимал, что ничего более съестного не предложат. Пока… пока я могу отказаться от этого дерьма — откажусь. А дальше — время покажет… В данный момент я не могу себя заставить сожрать это! Мой желудок отказывался принимать эту гадость!

Ночь прошла в полузабытьи. Голод мучил меня, но я старался не думать о нём, сосредотачиваясь на других вещах. Я пытался вспомнить свою прошлую жизнь, семью, друзей, магазинчик на углу, где знакомая толстая продавщица всегда придерживала для меня по вторникам и пятницам пару чебуреков. Но воспоминания были смутными, словно затянутыми туманом. Я чувствовал, что теряю связь со своим прошлым, со всей спокойной и сытой жизнью из-за кошмара, который пережил. Сейчас мне уже казалось, что она была не у меня, а у кого-то похожего…

Утром, когда солнце взошло, я увидел, как к столбам приближается всадник. Это был тот самый, главный, которому отдали трофеи, снятые с меня.

Вместе с ним был кто-то, напоминающий шамана из кинофильмов. Высокий, худощавый, с длинными седыми волосами, заплетёнными в косички. На нём были надеты одежды из шкур животных, а на шее висели амулеты из костей и перьев.

Всадник остановился напротив меня и ткнул пальцем в мою сторону.

— Шата! — выкрикнул он, глядя на шамана.

Шаман внимательно посмотрел на меня, прищурился — и тут же покачал головой.

— Ясь нон Шата! — ответил он, и его голос был низким и гулким.

Всадник нахмурился. Он явно был недоволен ответом шамана и поэтому начал что-то яростно выговаривать в лицо шаману, размахивая руками. Старик же оставался невозмутимым, лишь изредка покачивал головой, что-то тихо бормоча в ответ. Казалось, между ними разгорается спор, но я не понимал ни слова из их тарабарщины. Лишь по тону и жестам догадывался, что речь идёт обо мне.

Интересно, что я такого сделал, что вызвал столь бурные эмоции? Или, скорее, что я не сделал? Может, дело в том, что вчера я отказался от предложенной баланды?

Всадник, явно не добившись своего, плюнул под ноги и отъехал. Шаман, бросив на меня ещё один внимательный взгляд, последовал за ним. Я остался сидеть у столба, терзаемый догадками.

Что значили их слова? Кто такой этот Шата, которого ищут? И почему шаман решил, что я не он? Может, это не просто так? Может, во мне есть что-то, что делает меня другим, отличным от тех, кого ищет этот всадник?

В течение дня ничего особенного не произошло. Всё шло своим чередом: уводили на работы, возвращали измученных, кормили отвратительной едой. Я по-прежнему отказывался от похлёбки, несмотря на усиливающийся голод. Ночь выдалась ещё более мучительной, чем предыдущая. Голод терзал меня изнутри, а холод пробирал до костей. Я жалел, что не согласился на ту бурду, но пересилить себя не мог. Лучше уж голодать, чем есть эту гадость.

Ситуация становилась всё более странной и непонятной. Я чувствовал, что тону в море неопределённости и бессилия. Мой родной язык был здесь бесполезен. Культура, цивилизация и все её блага остались где-то там, за гранью. Чтобы выжить, нужно измениться, опуститься на уровень этих варваров? Или, возможно, нужно придумать что-то, что поможет выжить и остаться собой? Но как?

Я понимал, что для того, чтобы выжить, мне нужно хоть что-то понимать в том, что здесь происходит. Мне нужно знать, кто эти люди, чего они хотят и как мне с ними общаться. Чтобы узнать это, нужно выучить их язык. Но где мне учиться? У рабов? Или кто они тут…

Едва ли они сами много знают. Да и захотят ли они делиться знаниями с чужаком? Возможно, стоит попытаться подслушать разговоры местных. Это будет сложно, учитывая, что я привязан к столбу, но это, возможно, мой единственный шанс.

Я решил, что начну с самых простых вещёй. Слов, которые чаще всего повторяются. «Шата» и «ясь нон шата». Что бы это ни значило, это явно что-то важное.

Употребляют ли они слово «есть»? Или «пить»? Как выглядит у них просьба о помощи… А понятие «свобода» у них есть? Или его заменяет покорность?

С чего начать? Как запоминать слова, если у меня нет ни бумаги, ни карандаша? Как тренировать произношение, если я не могу поговорить с кем-то?

Я окинул взглядом своих соседей по несчастью. Сейчас слева от меня, у самого края, сидел старик с измождённым лицом и потухшим взглядом. Он казался совершенно безучастным ко всему происходящему. Справа — молодой парень, весь в ссадинах и синяках, который то и дело вздрагивал, словно от кошмарных воспоминаний.

Шансы на то, что кто-то из них захочет и сможет мне помочь, были невелики, но попробовать стоило. Мой выбор пал на соседа слева. Откашлялся, стараясь привлечь его внимание. Голос мой зазвучал хрипло и слабо:

— Эй… — просипел я, — ты… как ты?

Старик медленно поднял голову. Его взгляд был пустым и безразличным. Он молча смотрел на меня, словно не понимая, что я говорю. Я повторил свой вопрос, стараясь говорить медленнее и четче.

— Ты… в порядке? Тебе плохо?

В его глазах мелькнуло нечто, похожее на удивление. Он даже как-то напрягся и наклонил голову вбок, вслушиваясь, словно пытаясь понять смысл моих слов.

До меня дошло, что он не понимает язык. Что ж, это было ожидаемо. Я решил попробовать другой подход. Указал на себя, а затем на него.

— Макс… — сказал я. — Макс…

Он проследил за моими движениями. В глазах появилась искра понимания, старик кивнул и указал на себя.

— Норк, — ответил он сиплым голосом.

— Норк, — произнес я, указывая на него, затем, ткнув пальцем в себя, повторил для доходчивости: — Макс…

Норк снова кивнул, словно принимая моё имя. Это был маленький, но важный шаг. Я установил с ним контакт. Теперь нужно было попытаться развить его.

Указал на миску из-под похлёбки, которая валялась рядом с ним. Затем сделал гримасу отвращения и покачал головой:

— Плохо, — сказал я, надеясь, что он поймёт мои жесты.

Норк посмотрел на миску, затем на меня. На его лице появилась слабая улыбка, и он ответил:

— Горе.

«Горе⁈ Серьезно⁈ Горе — это плохо⁈ Ну нихера себе! Появились знакомые словечки! Интересно, а полная жопа — это как будет⁈»

Я почувствовал прилив надежды, услышав слово из своего языка, но, к сожалению, подобных сходств больше не повторялось. Да и несколько позднее пришлось сообразить, что «горе» вовсе не значит «плохо» или «гадость». Самым главным было то, что Норк понял суть игры. И это радовало!

И я продолжал, пользуясь жестами и мимикой, подкрепляя их единственным понятным словом. Указывал на солнце, повторяя: «Солнце… горе?»

Норк отрицательно мотал головой, добавляя какие-то неразборчивые звуки. Я ткнул пальцем в рану на его ноге: «Рана — горе?» Он снова мотнул головой, не соглашаясь. Я перестал его понимать и почувствовал дикую растерянность. Что делать-то⁈

Повторил эксперимент с миской и получил подтверждение, что это — горе. Задумался…

«Он ел эту дрянь. Да и все они ели… кстати, никто не морщился и не плевался! То есть для него это вполне себе обыкновенная еда, а не какая-нибудь дрянь. Значит… Значит, я сам лоханулся! Горе — это вовсе не плохо, а наоборот — ок! Или же это просто слово, обозначающее еду. Или обозначающее миску…»

Так, по крохам, я начал собирать словарь. Для начала я уточнил смысл слова «горе». Повторил всю пантомиму с миской и даже сделал вид, что ем. Старик подтвердил, что это — горе. Значит, горе — еда.

— Гон, — сказал он, запрокинув голову и делая глотательные движения.

— Вода, — кивнул я.

— Гос, — сказал, взмахнув рукой вверх.

— Небо…

— Тесс, — указал на столб, к которому мы были привязаны.

Постепенно, пусть и медленно, количество понятных слов росло. Я делал паузы, повторяя вслух только что произнесённые слова, а старик внимательно следил и поправлял меня в нужных местах: далеко не всё запоминалось с первого раза, и я отчётливо чувствовал раздражение из-за невозможности записать новые знания. Всё это было далеко от осмысленного общения, но уже позволяло запомнить базовые вещи: еда, тепло-холодно, больно-хорошо, стоять-идти-лежать…

К обеду, несмотря на скудный запас слов, я почувствовал, как во мне просыпается надежда. Теперь я мог сказать «пить», «есть», «тепло», «столб» и т.д. Это была ничтожная толика от необходимого, но это было начало. Самым ценным стало понимание, что Норк готов помогать мне. Его глаза, прежде тусклые и безжизненные, теперь загорались слабым интересом, когда я обращался к нему. Он словно оживал, видя во мне собеседника, пусть и весьма ограниченного в языковых возможностях.

А затем… пришла работа. Я узнал, для чего и куда отводят этих людей. И самое главное — точно понял, кто мы…

Мы — всего лишь рабы. Нас использовали для самой примитивной и тяжёлой работы: уборки конюшен. Я ожидал чего угодно, но чтобы меня заставили убирать за лошадьми… это было за гранью моего понимания. Сил у меня почти не осталось, но это никого не волновало. Я как-то очень «быстро» сообразил, что за непокорность могут наказать не оплеухой, а чем-то посерьёзнее.

Конюшни представляли собой подобие загонов, раскинувшихся под открытым небом. Никаких стен, лишь покосившиеся деревянные ограждения разделяли пространство на пять секций.

Внутри каждой секции копошилось несколько лошадей, тех самых… жутких!

Странные конструкции, возвышающиеся по углам загонов, напоминали собой исполинские треноги, обмотанные верёвками и какими-то тряпками. Их предназначение осталось для меня загадкой.

К нам относились как к скоту, не больше. Вонь, несмотря на то, что мы находились под открытым небом, стояла невыносимая. Навоз этих коней, выложенный гигантскими кучами, производил впечатление, что насрал не конь, пусть и крупный, а какой-нибудь слон. Все тело затекло, мышцы адски болели, а от истошной жары накатывала слабость. В целом — просто адище.

Работали мы молча, убирали дерьмо под конвоем нескольких всадников, которые не стеснялись пускать в ход плети, если кто-то начинал отставать или проявлять недовольство. Инструменты — примитивные деревянные лопаты и тяжеленные тачки, сделанные из грубо обтёсанных досок.

Тачки постоянно ломались: соскакивало колесо, и нужно было насадить на ось неподъёмный спил дерева и найти щепку или ветку, чтобы использовать как втулку. Лопаты сами по себе оказались просто чудовищно тяжёлыми и неудобными, но и у них с шершавого черенка соскакивало полотно, но никто не торопился их чинить или заменять. Приходилось делать всё самим, пользуясь тем, что было под рукой.

Филонить и отдыхать не получалось: я видел, как одного из рабов, попытавшегося немного передохнуть, скрывшись за треногой, охранник хладнокровно и расчётливо исполосовал плетью.

Первый день работы закончился полным изнеможением. Я едва волочил ноги, и единственным желанием было упасть на землю и забыться сном. Но нас ждали столбы и скудная похлёбка «горе». Есть её по-прежнему не хотелось, но голод брал своё. Я сунул ложку в рот, стараясь не обращать внимания на отвратительный вкус и запах. Нужно было набраться сил, чтобы пережить следующий день.

С трудом подавил рвотный рефлекс, но всё равно не смог съесть больше трёх ложек. Однако, хлебнув реальности, вылить это дерьмо на землю я не рискнул. Понимание, что для местных это — привычная и питательная еда, заставило оглядеться и тихонько сунуть свою миску Норку. Тот схватил с жадностью — аж слёзы у него на глазах навернулись.

А я, чувствуя дикий голод и не имея сил жевать вонючее месиво, отвернулся. Хорошо хоть желудок занялся перевариванием этой дряни и перестал ныть и болезненно сокращаться.

Ночь казалась бесконечной. Лёжа у столба в позе эмбриона, я пытался хоть как-то согреться, прижимаясь животом к холодному дереву. Тело потряхивало от озноба, а в голове роились обрывки мыслей и воспоминаний. Я снова и снова прокручивал в памяти сегодняшний день, стараясь собрать воедино новые знания.

Варги… Так они называли своих коней. Варги — огромные злобные твари с горящими глазами и клокочущим дыханием. Они внушали ужас одним своим видом, а их навоз… этот запах преследовал меня даже во сне.

Ормы… Всадники. Жестокие и надменные, они смотрели на нас, как на скот, не считая за людей. Впрочем, в моих глазах эти ублюдки тоже на людей были не слишком похожи.

Я уже выучил несколько слов, достаточных, чтобы понимать их приказы, но этого было мало. Мне нужно было больше знаний, чтобы понять их менталитет, их обычаи, их правила. Не потому, что мне было это интересно, а чтобы понять, как выжить. Невзирая на всё творящееся вокруг дерьмо, больше всего мне хотелось именно выжить.