Цивилизация. Раб

Глава 5

Недели тянулись одна за одной: неотличимо тошнотворные и тяжёлые. Я худел и слабел, но каждую свободную минуту тратил на изучение языка. Иногда казалось, что держусь на чистом упрямстве, но жить всё ещё хотелось. А недели всё бежали: одна, другая… пятая или седьмая…

Работа отупляла и изматывала. Каждый день был похож на предыдущий: вонь, грязь, плети, скудная еда, холод и голод. Я старался не терять надежду, цеплялся за каждую возможность узнать что-то новое, за каждое слово, услышанное случайно. Я наблюдал за ормами, за их поведением, за их взаимодействием друг с другом. Я пытался понять иерархию племени, их мотивы, их слабости.

В один из дней я упал. Просто оступился на скользком навозе и рухнул на землю. Боль пронзила все тело, дыхание перехватило. Я попытался подняться, но сил не было. И тут я почувствовал удар плетью. До сих пор мне везло, и наказание доставалось тем, кто рядом…

Острая боль обожгла спину. Я вскрикнул и попытался отползти, но орм был неумолим.

— Сука, ты чё творишь⁈ — орал я. — ПЕРЕСТАНЬ!

— Сквор! Тупой сквор! — плеть хлестала снова и снова, с каждой секундой усиливая боль. В глазах быстро потемнело — я потерял сознание…

Очнулся я от дикой боли в спине и ломоты во всем теле. Лежал на боку, и голова гудела, словно улей, а перед глазами плыло изображение мира: увидел над собой хмурое небо и кусок столба, который отчётливо двоился, почувствовал, как холодный ветер пробирает до костей. Я валялся на голой земле, привязанный за руку к тому самому столбу, который уже успел стать мне почти родным.

Попытался пошевелиться, но резкая боль в спине заставила замереть, подождать… Постепенно сознание прояснялось, и я начал вспоминать произошедшее: навоз, плеть, крики… Ормы. Твари! Эти воспоминания вызвали новый прилив ярости и отчаяния. Как же я их ненавидел!

Рядом со мной сидел Норк, его лицо было обеспокоенным. Заметив, что я очнулся, он подполз ближе и что-то забормотал на своём языке. Пусть не сразу, но я начал разбирать знакомые слова: он рассказывал о том, что произошло после того, как я потерял сознание.

Когда меня избивали, ещё двое из нашей «пятёрки» рабов попали под раздачу. Упали, как и я, только уже не смогли встать. Они были сильно старше меня и слабее. Им перерезали горло.

В некотором роде это двойное убийство спасло меня от смерти: поскольку я не сопротивлялся, а «убыток» в хозяйстве случился серьёзный — потеря двух обессилевших рабов увеличивала нагрузку на оставшихся, — меня добивать не стали. Не из жалости, а из расчёта.

Норк говорил об этом спокойно: явно был привычен и видел ещё и не такое. Слов для беседы нам почти хватало: я ощутимо продвинулся в последнее время, интуитивно уловив в языке некие алгоритмы и немного нарастив словарный запас. Сегодня за весь рассказ было чуть более десятка незнакомых мне понятий. Но когда он говорил в обычном темпе — я понимал не сразу. Требовалось время на осознание, на «внутренний» собственный перевод речи.

После этого старик подвинул мне мою миску, наполненную едой. Надо сказать, подвинул не без внутреннего сожаления: последнее время я съедал больше половины этого омерзительного варева сам. Желудок привык, поняв, что деваться ему некуда: другой еды не будет. Пусть это месиво по-прежнему было гадостно на вкус, но силы худо-бедно поддерживало.

Понимая, что Норк мог бы и сожрать это без меня, я щедро вывалил в его миску половину жорева и, привычно морщась, отхлебнул жижу, чтобы угомонить вечно голодный желудок…

Каждое движение давалось с диким трудом и сильной болью: «Если раны загниют — мне хана…»

Я всё ещё хотел жить и потому, пусть и кряхтя, улёгся поудобнее и дохлебал ужин. Состояние отупения всё ещё не отпускало:

— Получается, — я заговорил вслух сам с собой, — я всё ещё жив… Но как в том анекдоте… А нахера мне такая жизнь⁈

Старик смотрел на меня с некоторым недоумением, не поняв ни слова из моей речи, но я заткнулся и продолжил молча: «Я не должен жить как скотина! Я должен что-то придумать, что угодно, чтобы изменить условия…»

Осознание того, что я мог вот-вот сдохнуть, отрезвило меня мощно. Попытался сесть, только сил совсем не было, потому улёгся на живот — так спина меньше болит. Сколько я тут уже? Месяц? Два? Сколько я смогу протянуть в таком состоянии, находясь хрен пойми где?

До банального: я не могу сбежать. Сил — нет. Тело — на последнем издыхании. Местность — неизвестна. Мне некуда бежать. Мне некуда идти. И что же мне остается?

Жить… вот, что я хочу. Я хочу выжить, но не как скотина в чьём-то стаде!

Норк что-то бормотал, тыкал пальцем в небо и качал головой. Я, с трудом фокусируя взгляд, попытался понять, что он хочет. Потом до меня дошло: он показывал на солнце, как бы отсчитывая дни. Два пальца… два дня!

Я провалялся без сознания целых два дня! И он, Норк, всё это время был рядом. Его обеспокоенное лицо, лихорадочный блеск в глазах — всё говорило о том, как рад он моему пробуждению.

С трудом перекатившись на бок и непроизвольно постанывая от боли, я попытался приподняться, опираясь на локоть. Норк тут же подполз, подхватил меня под руку, помогая сесть. Он слабее меня, но его помощь оказалась неоценима.

— Гад? — спросил он меня. — Гад гос?

— Какой нахер гад, — прохрипел я, чувствуя, как в глотке сухо. — Сам ты гад… или… чё там про небо?

— Нон гад?

Голова раскалывалась. Я ощущал привкус крови во рту и, сплюнув, увидел тёмную, почти чёрную массу.

«Гад… нон гад… Что он несёт?»

Я попытался сфокусировать взгляд на Норке. Его широкое плоское лицо с маленькими, глубоко посаженными глазами выражало искреннее беспокойство. Но что значит «гад»? Это ругательство? Или пытается узнать, всё ли со мной в порядке? Я не понимал его и не знал, что он хочет услышать в ответ.

Норк вновь что-то быстро заговорил, тыча пальцем сначала в меня, потом в других рабов, прикованных к столбам по периметру этого мрачного места. Они все были измождены и истощены, многие с кровоподтеками и свежими ранами.

«Они тоже гады?»

Затем он сложил пальцы так, как это делал я в детстве, изображая человека, и начал ими перебирать, будто они куда-то шли. Потом он обхватил себя руками, дрожа всем телом.

«Холодно? Он хочет сказать, что нам всем будет холодно?»

Заметив мое замешательство, Норк снова заговорил, на этот раз медленнее и отчетливее, будто объяснял что-то совсем маленькому ребенку. Он показывал пальцем на небо, которое было затянуто серыми тяжелыми тучами, потом опять на рабов, пританцовывая и обнимая себя руками.

Постепенно до меня начало доходить. Он пытался предупредить меня: будет холодно, возможно, даже очень холодно.

— Гад! — указал пальцем в небо старик, а затем вновь начал «ёжиться». — Гад!

«И? Чё ты хочешь?»

Я попытался собрать мысли в кучу. Холод… Да, это логично. Судя по тучам, надвигался дождь, а может, и что-то похуже. Мы сидим здесь, под открытым небом, прикованные к столбам. Никакой защиты от стихии.

— Холодно будет, — пробормотал я скорее себе, чем Норку. — Понимаю.

Выражение его лица немного просветлело. Он кивнул, облегчённо выдохнув. Значит, я его понял. Маленькая победа, только что делать дальше?

К вечеру холод пробрал до костей. Тяжёлые тучи сжали небо, от дыхания начал появляться пар, а редкие порывы ветра пронизывали насквозь даже сквозь лохмотья. Я чувствовал, как зубы начинают выбивать дробь, и пытался хоть как-то согреться, безуспешно вжимаясь в холодный шершавый столб. Норк сидел рядом, съёжившись и дрожа всем телом. Он тихо постанывал, словно загнанный зверь. Его предупреждение сбылось, и теперь мы оба расплачивались за свою беспомощность.

«Это ж, млять, за какие такие грехи я тут мёрзну?»

Мой мысленный вопрос прозвучал скорее как риторическое проклятие, адресованное небу и всей этой богомерзкой ситуации.

Грехи? Да каких таких грехов я мог совершить, чтобы оказаться в подобной жопе мира⁈ В голове мелькали обрывки воспоминаний: аудитория в моём универе, утренний кофе — единственное время расслабона перед бурным днём, бесконечная сессия… а потом — потом отпуск, и, мать его, — я здесь!

Смутное чувство дежавю скреблось под коркой сознания. Я уже переживал что-то подобное? Или это просто от холода мозг отказывался нормально функционировать? Тяжёлая мысль о том, что утром нужно было надеть куртку, не давала покоя.

Идиот! Как я мог забыть про куртку? Впрочем, здравое зерно сомнения заставляло взглянуть на ситуацию объективно. Даже будь на мне самая тёплая куртка, сомневаюсь, что она спасла бы меня от этого надвигающегося похолодания. Скорее всего, куртку попросту сняли бы с меня здесь сразу, как только я попал в плен.

В плен? АЛЛО! ПОЧЕМУ Я ЗДЕСЬ⁈

Холод, как мне казалось, проникал в самую душу, сковывая мысли и чувства. Я уже не ощущал ни злости, ни отчаяния — только всепоглощающий сраный холод. Краем глаза я заметил, как другие рабы начали шевелиться, пытаясь хоть как-то уменьшить страдания. Они прижимались друг к другу спиной к спине, плечом к плечу, образуя жалкое подобие человеческих клубков. Инстинкт самосохранения заставлял их искать тепла в компании таких же несчастных.

«С хрена ли погода сменилась? Когда так резко похолодало?»

Пару дней назад солнце ещё грело спину, а сегодня… сегодня я готов пойти на всё, чтобы ощутить хоть каплю тепла. Я пытался вспомнить, какой сезон был в момент моего появления. Казалось, что-то похожее на лето мелькало в воспоминаниях, но уверенности не было. Осень? Типа бабьего лета? Поэтому так жарко было?

«Какого хера⁈» — риторический вопрос, который я задавал себе уже не в первый раз. — «Где я? Кто эти люди? Что я здесь делаю?»

С каждой минутой ответы казались всё более недостижимыми. И самое главное — почему так резко сменилась погода? Это какое-то проклятье? Или здесь всегда так? В животе вновь заурчало от голода, но мысль о еде казалась кощунственной. Какая еда, когда всё вокруг замерзает?

Я посмотрел на Норка. Его глаза были полузакрыты, губы посинели. Он казался совсем маленьким и беззащитным. В этот момент я почувствовал слабый укол совести. Я тут про куртку думаю, про лето вспоминаю, а он… Он ведь здесь гораздо дольше меня. И он пытается мне помочь.

Топот копыт разнёсся по замёрзшей деревне, заставив меня вздрогнуть. Звук приближался, и вскоре перед нами возникли всадники на варгах. При виде местных коней меня аж передёрнуло от нахлынувших воспоминаний. Вспомнил, что насчитал только с десяток подобной «конины». А затем…

«Как они могут так много срать? А? Они чё, каждый час испражняются?»

От воспоминаний о той тяжкой работе в дерьме и жаре мне стало ещё хуже. Но буквально через мгновение все негативные мысли про варгов испарились. Их место вновь занял холод.

Холод… Сук-к-ка…

Ормы начали о чём-то яростно спорить, указывая на нас. Я подметил, как Норк, до этого казавшийся почти безжизненным, заметно оживился. Его глаза заблестели, а на плоском лице промелькнуло что-то очень похожее на радость. Он прислушивался к их разговору, ибо понимал каждое слово.

Эх, я ему завидовал. Если бы я только знал местный язык на таком уровне, чтобы понимать беглую речь! Их язык лишь отдалённо напоминал мне смесь пары немецких наречий, услышанных в универе от ребят, с примесью чего-то из славянской группы.

Тогда, возможно, я бы… выбрался. Либо смог бы договориться с местными… вернуться домой… или нет⁈

Всадники, закончив спор, принялись отвязывать рабов от столбов. Одного за другим их уводили в темноту, за пределы этого долбанного места. Каждый раз Норк внимательно следил за происходящим, словно пытаясь понять какой-то неведомый порядок. Его забрали предпоследним. Перед тем, как его увели, он бросил на меня странный ободряющий взгляд.

«Куда их ведут?»

Наконец, подошла моя очередь. Орм дёрнули мою верёвку, вынуждая встать, затёкшие мышцы отозвались ноющей болью. Один из всадников, скривив злобную рожу, принялся распутывать верёвку на поясе. Движения были резкими и неаккуратными, верёвка врезалась в кожу, вызывала дикую боль, но я терпел, стараясь не стонать. Получалось не всегда…

Зашипел от боли при рывке, но тут же затих, боясь вызвать ещё большую агрессию. Прекрасно помнил, как меня избили лишь за то, что я упал и не встал сразу. Орм с раздражённым рыком сорвал верёвку, оставившую болезненное жжение. Затем он принялся за руки.

Здесь было ещё хуже. Грубая верёвка, свитая из каких-то местных волокон, намертво впилась в запястья, и каждый рывок отдавался острой болью во всем теле. Я стиснул зубы, стараясь не заорать. Наконец, руки оказались свободны, но ощущения приятного в этом было мало. Кровь отлила, и покалывание, похожее на удары током, пронзило пальцы.

— Сас! — велел орм, толкая меня в сторону варгов. — Сас!

«Сам сас, утырок», — подумал, подчиняясь.

Ноги, онемевшие от холода и долгого сидения, отказывались слушаться. Каждый шаг отдавался болью в суставах, спина горела от ударов, полученных ранее. Но я шёл. Шёл, потому что выбора у меня не было. Шёл, потому что любая неизвестность казалась лучше, чем смерть от холода и голода.

Меня повели куда-то вглубь этого поселения. Не особо обращая внимание на происходящее вокруг, я тупо переставлял ноги, шагая вперёд. Вскоре перед глазами замаячили очертания частокола. Тут же сообразил, что привели к стене.

«И чё дальше? Выгоняете, типа?»

Но я был не прав. Пройдя ещё чуть-чуть, увидел шесть однотипных домиков, слепленных из красноватой глины, смешанной с каким-то серым пористым материалом, похожим на пемзу. Издалека они казались аккуратными, но вблизи становилось видно: строили их на скорую руку.

Кривые стены, неровные стыки, зияющие щели между брёвнами, служившими каркасом. Крыши были сделаны из толстых переплетённых ветвей, густо обмазанных той же глиной. Вход в каждый домик представлял собой низкий и узкий проём без двери, едва позволяющий протиснуться взрослому человеку, не нагнувшись. Окон не было, только небольшие отверстия под самой крышей, затянутые чем-то вроде крупного рыбьего пузыря.

Домики располагались полукругом, образуя небольшую площадку, в центре которой виднелось кострище, ныне потухшее. Вокруг не было ни души, если не считать пары крикливых птиц, клевавших что-то в грязи. Орм толкнул меня в сторону одной из хижин и указал на вход. Не успел я опомниться, как пинком отправил меня внутрь.

Внутри оказалось темно и сыро. В нос ударил затхлый запах земли и плесени. Глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть к полумраку. Когда зрение немного адаптировалось, я смог рассмотреть обстановку.

Хижина была небольшой, примерно три на три метра. В центре возвышался толстый столб, уходящий в крышу. Вдоль стен тянулись подобия нар, сделанных из веток и глины. На нарах сидели два человека, с интересом смотревшие на меня. И… о, чудо! Среди них устроился довольный Норк.

Его лицо расплылось в широкой улыбке, когда он узнал меня. Он быстро заговорил, указывая то на меня, то на другого раба, словно представляя. Верёвок тут не было, как будто ормы больше не боялись, что мы сбежим. Хотя куда тут убежишь?

Сил ноль, степь большая, варги быстрые. Я видел, что они творили с моими первыми… «хозяевами».

Второй раб, сидевший на нарах, оказался тощим мужичком лет сорока, с землистым цветом лица и впалыми щеками. При разговоре было заметно, что когда-то у него были роскошные зубы: белоснежные и красивые. Сейчас спереди осталось меньше половины, и среди крупных здоровых зубов темнели просветы от выбитых. Одет он был в такую же рвань, как и Норк, но выглядел гораздо более измученным. Глаза его были полны безнадёги и усталости. Он молча кивнул мне в знак приветствия, но больше никаких эмоций не проявил.

Внутри действительно было значительно теплее, чем на улице. Не так чтобы жарко, но и ледяной ветер не гулял по телу. Сырость, конечно, ощущалась, но после долгого нахождения на морозе даже этот затхлый воздух казался благом. Невысокие нары, хоть и сделанные из глины, были застелены поверху чем-то вроде плетёных из тонких веток матов.

Это точно лучше, чем холодная голая земля. Уже хоть какой-то сдвиг в сторону цивилизации. Но лежать на этой хрени всё равно было жёстко, а застоявшаяся вонь проникала в лёгкие.

«Главное — пережить эту ночь», — я всё ещё клацал зубами, но смерть от холода, кажется, слегка отошла в сторону. Я медленно сдохну от прохлады и следующей за ней простуды.

Норк говорил что-то тихо и неразборчиво, пытаясь меня подбодрить. Возможно, он рассказывал, что здесь не так уж плохо, что дальше будет лучше. Я слушал его, кивал в ответ, хотя и понимал через слово. Сейчас мне было всё равно. Просто хотел согреться и немного отдохнуть.