Рыцарь и его дамы

30. Глава. Каждый мой палец это больше не его палец

На окнах не было стекол, только безыскусная кованая решетка со ставнями, которые открывались наружу. Каждое утро с рассветом слуга или страж открывал тяжелые деревянные панели, с закатом же прикрывал, запирая. День за днем, без оглядки на погоду.

Холодный ветер с моря выстуживал комнату, заставляя узницу кутаться в старый плед, давно забывший, что такое игла и починка. Комната, окно, стол, стул и топчан в углу. Дверь, окованная медью. Вот и все убранство.

Даже вешалки «болвана» для одежды не имелось, на ночь приходилось складывать верхнее и нижнее платья на стул. Для человека, привыкшего к собственным домам, лучшей одежде, роскошным залам и кроватям шириной с ипподром под бархатными пологами — прямо скажем, безрадостно. Однако узница скорее откусила бы себе язык, чем позволила заточившим ее сюда торжествовать, созерцая мучения низвергнутой дамы.

Клавель сидела, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и смотрела на солнце. Бледно-желтый диск потихоньку склонялся к закату, а луна пока оставалась за пределами оконной рамы. Свет не грел, а ветер неприятно холодил стриженую голову, узнице даже чепца не дали. В душе пленницы творился ад, и мысли бились в пляске отчаяния, молитвы сменялись проклятиями и богохульствами. Но красивое, мраморно бледное и гладкое лицо женщины сохраняло выражение холодного, безразличного высокомерия.

Близилось время ужина, то есть горькой селедки на куске черной лепешки. Как обычно, еда отправится в угол с кратким напутствием «унесите корм свиней и рыбаков». Как обычно, затем принесут медный таз с холодной водой для умывания и полотенце. Со стуком затворятся прочные ставни, закрывая лунный свет. И придет ночь, когда можно будет, наконец, лечь, закрыться пледом с головой и наедине с собой дать некоторую волю чувствам. Слез как бы и нет, если никто их не видит…

Она не догадалась с самого начала вести счет дням, отмечая их, например, выцарапывая на старой побелке, поэтому теперь не знала, сколько длится пребывание в заточении. Прошло месяца два, не меньше. Может быть, немного больше. Отец убил Регентов весной. За окном ещё не осень.

Если встать и подойти к окну, можно увидеть серое море с многочисленными парусами. Небо, которое над Сальтолучардом обычно ярко-синее, почти без туч, но в последние дни окрасилось в цвета бури, непогоды и дождя. Однако вставать не хочется… вообще ничего не хочется, апатия сковала руки и ноги. Кроме того, вид живого, разноцветного мира за пределами камеры заключения причиняет боль глазам и душе.

Слишком остро все напоминает о жизни, которую наследница благородной фамилии вела совсем недавно. И которую потеряла в два приема. Точнее в три, если вести отсчет с приснопамятного разговора. Вице-герцогиня и колдунья… Власть мирская и волшебное искусство, золото и тайное знание… Тогда подобный союз казался прекрасным, открывающим тропу к невероятным успехам. Кто мог сказать в те дни, сколь ужасной станет расплата?..

Когда вернусь, прикажу четвертовать всех астрологов, пообещала себе узница. Поганые твари, хоть бы кто-нибудь предупредил об опасностях, скрытых на пути заговора. Сначала бичевать, потом отрезать языки, отсечь пальцы и затем уж порезать на куски.

Когда вернусь… Бьющийся в клетке тщательно скрываемого страха, разум подсказал: не когда, но если.

Если вернусь…

Она закрыла глаза, сжала кулачки до побелевших пальцев.

Я вернусь. Я не могу не вернуться. Ведь я — Клавель аусф Вартенслебен, та, для которой и ради которой существует этот мир.

Уже темнеет, а селедки все нет и нет. Однообразие заточения было нарушено, что интриговало и пугало одновременно. Что бы это значило?..

Солнце почти коснулось горизонта, когда за дверью затопали тяжелые сапоги стражи. Пленница выпрямилась еще больше, выдохнула, успокаивая дыхание, прочитала, не размыкая губ, короткую молитву, прося Отца Небесного Пантократора о защите и укреплении духа.

Заскрежетал в петлях тяжелый засов. Обычно вечером заходил один стражник и служанка, она же тюремщица, мерзкая тетка с ногами-тумбами и брезгливым выражением на морщинистой физиономии. Ее узница тоже решила убить каким-нибудь особо интересным и оригинальным способом, но пока не придумала, как именно. Стражнику же достаточно виселицы, в конце концов, он был неизменно сдержан и учтив, насколько это возможно для простолюдина.

Сегодня распорядок был нарушен. В комнате стало как-то даже многолюдно, молчаливые лакеи в цветах ветви Папонов внесли небольшой столик, стульчик, кожаный мешок, с какими обычно ходят разные письмоводители-счетоводы. Затем последовал какой-то серый человечек, явно с материка, в невзрачном платье мещанина. Человечек производил впечатление до смерти перепуганного. Его сопровождал мальчишка, по виду слуга, однако не для черной работы, слишком аккуратный и умытый. Затем в дверь прошли местные, какой-то молодой дворянин и его подручный, очень похожий на телохранителя или… палача.

По физиономии дворянина сразу было видно — островитянин дальше некуда, коренной из коренных, с густым ихором вместо живой человеческой крови. Высокий, но согбенный почти до состояния горбуна. Плечи очень покатые, а лицо какое-то заостренное, будто сточенное на клин. Такое впечатление создавалось из-за очень длинного крючковатого носа, покатого лба и фактического отсутствия подбородка — казалось, что шея почти без перехода заканчивается нижней губой.

Крупные и очень белые зубы выступали, как у кролика, цветом выдавая злоупотребление черным песком. В общем, столетия браков между троюродными и двоюродными родственниками на лицо, причем на лице в прямом смысле.

Длинный уродец молча стоял, пока суетливый человек суетливо раскладывал на столе письменные принадлежности. Руки дрожали, так что чернила брызгали, а перья валились на пол, вынуждая служку ползать на каменном полу без циновок и ковров. Узница молча созерцала эту зловещую комедию.

— Я Клодмир, — представился, наконец, «крючковатый». — Клодмир Алеинсэ-Папон.

Она молча кивнула, сразу обозначая, что считает ниже своего достоинства относиться к визитеру как равному и представляться в свою очередь. Лишь крепко сжатые кулаки могли бы указать стороннему наблюдателю на то, что в душе несчастной царят отнюдь не спокойное и холодное презрение, что были отражены на лице.

— Я сын Юло Алеинсэ-Папон. Незаконнорожденный, но почтительный, — сообщил гость далее и сделал паузу, предлагая узнице обдумать услышанное.

Это сочетание было ей знакомо. Юло, прозванная также за глаза «косой ведьмой». Высокопоставленный член семьи Алеинсэ, член Тайного Совета, ответственная за учет монеты и в целом оборот драгоценных металлов. Клавель и Юло виделись дважды или трижды во время протокольных мероприятий, даже здоровались. Кажется «ведьма» была гостьей на том безбожном и торопливом позорище, что называлось «свадьбой» Клавель. Забавно, если этот недогорбун выглядит на свои годы, получается, что «косая» завела ублюдка этак лет в четырнадцать-пятнадцать, не позже. Польстился же кто-то…

Узница даже слегка улыбнулась при этой мысли. Повинуясь небрежному кивку Клодмира, серый человек поспешил назваться.

— Сьейес Жоф, нотариус, — и добавил как будто кому-нибудь до того было дело. — Из Бьоринга.

Клавель недоуменно приподняла бровь, по-прежнему храня молчание. Очевидно, вместо селедки этим вечером будет несмешная комедия. Станут выбивать какое-то признание? Да, скорее всего. Что ж, как сказал бы отец (пусть его гнилую утробу разорвут гнилостные миазмы!) — «морда треснет». Что они ей, в конце концов, сделают сверх уже сотворенного?

— Ты этого не знаешь, однако на днях армия императора-предателя сразилась с нашими союзниками в Долине Цветов. Союзники проиграли. Бесполезная трата золота…

Клодмир подошел ближе, глядя на узницу сверху вниз. Голос его был невыразителен и пуст, что настораживало сильнее, чем крики и угрозы. Клавель уже видела и слышала такие лица, голоса, тон — в темницах семейного владения. Когда требовалось узнать что-либо у тех, кто упорно не желал расстаться с полезным знанием. И тогда приходилось обращаться к мастерам особого толка….

Клавель подняла взгляд и впервые за все время нежданного визита сказала, стараясь, чтобы не дрожали ни веки, ни голос:

— Слава Императору Оттовио.

И после краткой паузы добавила с непредставимой язвительностью, которая жалила подобно самому страшному яду:

— Вашему императору, насколько я помню.

Клодмир помолчал, его впалые щеки будто втянулись еще больше, так что выступили контуры зубов. Ответил:

— Да, нашему. Я знал мальчишку, «восьмого сына». Он был хорошим сыном достойного рода. Послушным, исполнительным, знающим, когда следует молча слушать и расторопно выполнять указания. Был… Пока его не испортили ваши подлые советчики. Пока эта презренная шайка не перебила Регентов. Пока Монвузен… не убил мою мать.

Клавель не опустила взгляд. Женщина улыбнулась самой лучезарной, милой и очаровательной улыбкой со словами:

— Надеюсь, она страшно мучилась перед смертью.

Клодмир со свистом втянул воздух сквозь длинные ослиные зубы. Медленно достал из кошеля латунный кастет, так же медленно, демонстративно надел его на пальцы левой руки. Клавель презрительно скривила губы.

— Хочу, чтобы ты знала, — в растяжку сказал сын покойницы. — То, что мы сделаем с тобой потом, случится по приказу и для дела. А это — от меня лично и по моему почину.

Он ударил ее по лицу, неумело и все же сильно — из-за кастета, уравновесившего слабые руки. Вспышка боли полыхнула в голове жертвы, как молния летней грозой.

— Девчонка, — выдавила Клавель, стараясь не подавиться кровью. — Младшая сестра и то била крепче.

Клодмир опять шумно выдохнул, борясь с искушением, но превозмог, неторопливо снял оружие с пальцев, качнул головой в сторону Сьейеса Жофа, нотариуса.

— Мэтр?

— Простите, — очень тихо, на грани шепота, сказал нотариус из Бьоринга. — У меня нет выбора… Они… они… я должен засвидетельствовать…

Молчаливый спутник Папона разложил на столе кожаный сверток, извлек несколько ножей, похожих на инструмент кожевенника, а также молоток и долото. Последним на столешницу встал ящичек со сдвигающейся крышкой, заполненный крупной солью.

— У тебя был выбор. Но рыбаки щедро платят, — Клавель, наконец, снизошла до того, чтобы повернуть голову к невзрачному нотариусу.

Выглядела она ужасно. Неровно стриженые клочья волос, казалось, встали дыбом над головой. Огромные синяки наливались вокруг глаз, нос распух и обрел сливово-красный цвет, кровь стекала по губам и подбородку, пачкая воротник платья. Слезы текли ручьем, разбавляя кровь, голос подрагивал, но Клавель все равно держалась в лучших традициях гордого дворянства. Предки были бы довольны, одобрительно качая головами на том свете.

— Для точности оговорим сразу. Когда я обрету свободу, ты заплатишь вдвое за все, что мне суждено претерпеть под твою запись. А потом тебя колесуют.

Нотариус вздрогнул, покосился на Папона. Клодмир лишь хмыкнул. Критически оглядел жертву и приказал помощнику с молотком:

— Вправь.

Тот вытянул мощные руки с узловатыми пальцами, будто выточенными из дубовых корней. Проскрипел, как удавленник:

— Не крути рожей. А то сопатка криво встанет.

Женщина лишь стиснула кулаки и зубы еще сильнее. Палач, хмурясь и прикусив от сосредоточенности язык, поставил на место переломанный хрящ, обозрел дело рук своих и еще чуть поправил.

Клавель не издала ни звука, лишь часто моргала и смотрела на «целителя», будто старалась запомнить каждую черточку мясистого лица. Темно-красные капли из прокушенной от боли губы смешались с кровью из носа. Клодмир подал «медику» надушенный платок, мордоворот порвал его надвое и начал скручивать валики, чтобы вставить их в ноздри жертвы, зафиксировав поправленный нос.

— Когда придет пора его отрезать, хочу, чтобы эта часть твоего тела была красивой и безупречной, как прежде. Ну, почти… Так интереснее, — пояснил Клодмир. Немного помолчал и полюбопытствовал. — Что, не будет угроз и обещаний?

— Н-нет, — отозвалась Клавель и все же чуть всхлипнула, кашлянула от крови, попавшей в носоглотку. — Над твоей судьбой я поразмыслю отдельно. Такое ответственное дело не терпит суеты.

— Уважаю твою смелость, — очень серьезно вымолвил Клодмир. — Образцовое поведение дамы в бедственном положении. Жаль, что никто не оценит и не восхитится. А теперь собственно дело, которое необходимо сделать. Твой отец остался глух к парику из золотых волос. Следовательно, придется использовать что-то более убедительное.

— Это вам не поможет, — очень медленно, стараясь не наглотаться опять крови, сказала Клавель. Ее глаза покраснели, скрылись за опухшими веками, — Отец всегда ставит нужды семьи превыше всего. Если он не сломался раньше, то будет гнуть свое до конца.

— Вот и проверим. Кроме того, не столь уж важно, сломается Удолар или нет.

Клодмир ухмыльнулся при виде искреннего удивления и страха, пробившихся-таки сквозь броню выдержки узницы.

— Да-да, ты все верно поняла, — злорадно сказал он. — Он либо принужден будет к исправлению своей подлости, либо понесет наказание, получая куски старшей дочери в лакированных шкатулках. Часть за частью, раз за разом. Месяц за месяцем. И любезный мэтр Жоф, ученик самого Ульпиана Толкователя, сопроводит каждое послание записью о том, что сей фрагмент принадлежит именно благородной Клавель Аусф Вартенслебен, а не какой-нибудь девке. Это станет поучительным примером для всех, кто задумается в будущем, не обмануть ли наше доверие. Так что мы получим удовлетворение в любом случае.

Означенный мэтр дрожал, будто в лихорадке, писец за его спиной вообще готов был упасть в обморок.

— Держите себя в руках! — прикрикнул на них Клодмир и вновь обратился к жертве. — Желаешь помолиться? Или может быть составить для отца жалостливое письмо?

— Я никого и никогда не молила ни о чем, даже отца, — сказала Клавель, собрав остатки гордости и выдержки, так, будто играла на сцене роль перед самим Господом. — И не собираюсь начинать. Делай, что задумал, пожиратель рыбьих кишок.

Последняя фраза была тщательно выверена и сказана правильными словами, на специфическом диалекте Острова. Для моряка это было страшнейшее из оскорблений, что-то вроде обвинения в любви к свиньям на материке. Клодмир даже в лице изменился и поднял руку, будто желая ударить женщину снова, но сдержался.

— Предполагалось, что сегодня ограничимся пальцем… то есть пальцами, — зло прошипел он, кося правым глазом совсем как мать, — По одному на каждой руке. В честь ложного бога, которого вы чествуете, тыча одинокими перстами в небо. Но шлюха с таким длинным языком заслуживает большего. Прибавим и ухо. А может, уши… Мэтр!

— Да, господин, — пробормотал нотариус.

— Разворачивай пергамент. И если поставишь хоть одну кляксу, я скормлю единобожнице твой язык. Чтобы писать, он тебе все равно не понадобится.

Клодмир щелкнул пальцами, призывая исполнительного палача, кривясь в злой ухмылке.

— За мою мать, — приказал он, нервически дергая щекой. — Мизинцы.

Боль пронизывала все тело, кусала изувеченные пальцы по линии разрезов, ввинчивалась в голову, словно алмазная игла. Билась в такт ударам сердца в сломанном носу и вокруг опухших глаз. Очень хотелось пить, но кувшин был пуст, заполнить же его палачи не удосужились.

Клавель свернулась на топчане, чувствуя, как старая солома колет измученное тело сквозь тюфяк. Плед не грел, и тепло, казалось, изливалось из тела каждое мгновение, теряясь безвозвратно. Женщину колотила дрожь, и подступающая лихорадка тихонько лизала суставы.

Она хотела помолиться, однако правильные слова не шли на ум. Зато с готовностью вспоминался разговор с ведьмой, тот самый, что дал толчок всем последующим событиям. Не будь его, не было бы ни того ужаса в море, ни ссоры с отцом, лишения наследства, нелепого заочного брака. И не привела бы судьба в конце концов к долоту палача.