С первого взгляда (Юмористические рассказы)

Взаболь у нас так!

Больше всего я не люблю враку. Сам не совру и другого перевру. У нас даже слово для этого есть — взаболь. То есть в самом деле, без враки.

Сам-то я архангельский. Про наш край столько небылиц плетут, что и повторять неохота. Особливо те, кто к нам никогда не приезжал. Или те, кто ехал, да не доехал. Или те, кто доехал, приехал, да обратно уехал.

Встретился мне тут один турист с женкой и чумаданом. На боку термос, а в чемодане, то есть в чумадане, тапочки. Вежливо меня и спрашивает:

— Молодой человек, ты случайно не из Архан­гельска?

Там случайно родился и там случайно чуть было не женился. Живу на улице Поперечной, что на углу Продольной. Люблю работать да шуточки зашучи­вать. Бывальщину с небывальщиной заведу, а вот враку соврать — никогда. Да и не дадут: народ-то все грамотный пошел, со средним и высшим образова­нием.

— Решил я ознакомиться с Архангельском, — турист-то мне сообщает. — Есть там достопримечатель­ности? Кто-нибудь прославил его?

А кому славить-то, дядя? Некому. Был у нас один мужик, Иван Рябов, который повторил подвиг Сусанина — посадил шведские корабли на мель. Еще, правда, был один, который собрал котомку, отправил­ся пехом в Москву да и стал академиком. Только я фамилию забыл. Да вот еще Петр Первый корабли у нас строил да флотом командовал. Ну, кто еще... Шубин, скульптор первостатейный, тоже из наших мест. Вот еще капитан Воронин, Седов да Папанин у нас плавали. Хирург сердешный Амосов тоже из на­ших мест. Да еще есть велегодские мужики из села Ильинского: как мужик, так академик или лауреат. Взаболь у нас так, дядя.

— Неужели у вас и ратных подвигов, не было? — турист-то вроде набычился.

Откуда, дядя... Мы люди спокойные, домоседные. Вот шведы в 1701 году пришли на своих кораблях да и обидели — так обидели, что корабли растеряли да и сами разбежались. Потому что мы тихие. Нас и в 1918 году всякие разные интервенты приехали оби­жать, аж в Архангельске высадились. Да обратно и уехали. Которые живы остались. А в 1920 году белые нас обидели. Потом эти белые от страху стали чер­ными. Которые убежали, которые не успели. Вот и в 1941-м нас фашисты обидели — придумали на Ар­хангельск бомбы бросать. Мы, конечно, обиделись. Берлин взяли. А так и палку в руки не берем, потому что тихие, домоседные.

— А симпатичные морячки в Архангельске есть? — это его женка спрашивает.

Каки таки «симпатичные»? У которых фуражечка на голове, пряжечка на животе, тельняшечка на груде, а усмешечка во рте? У нас таких нетути. Обыкновен­ные моряки случаются. Некоторые симпатичные, а ко­торые, к примеру, «Аврору», что теперь на Неве стоит, к нам в Архангельск дважды приводили. Которые из нашего города к полюсу хаживали да Северный мор­ской путь прокладывали. Которые на кораблях «Се­дов», «Сибиряков» да «Челюскин» ходили. Которые теперь нас рыбкой снабжают да грузы возят. А других моряков у нас не водится.

— А что же у вас в Архангельске есть? — турист осторожно так спрашивает.

А ничего. Дикий север. Комары да мошки. Вый­дешь из дому —одни сугробы. Два сугроба переле­зешь, в третий сядешь да и примерзнешь. И сидишь, пока паяльной лампой не отогреют. Без враки говорю, а взаболь у нас так.

— И домов высотных нет?

Дома... Дома-то для чего? Чтобы улицы были, а по ним люди ходили. А у нас по улицам одни медведи ходят — и все белые. ГАИ даже знаки повесило — проход бурым воспрещен. Во-о-от такой круг, а в нем написано: «Миша, погоди!» Как-то один бурый забрел и видит — стоит каменных коробок видимо-невидимо. Заблудился медведь. Три дня ходил. Потом надоело, плюнул и на работу устроился. Теперь в магазине све­жей рыбой торгует.

— Подождите-подождите, — турист очки протер, чтобы лучше меня разглядеть. — Не понимаю, когда ты шутишь, а, когда наоборот. К примеру, вы продук­цию выпускаете?

— Не, не выпускаем. Мы ее сразу отправляем. Вот рыбкой другие городишки снабжаем. Да кораблики для многих портов ремонтируем. Да половина страны на нашей бумаге пишет. Да полмира наш лес получает.

— Понимаю, — турист-то вроде бы обрадовался, — вы говорите иносказательно. Ну, а есть в Архангель­ске научные достижения и научные достопримечатель­ности? Например, синхрофазотрон?

— В Архангельске-то нету. А вот в деревне Комарищи у Петьки Горохова стоит один синхро-здоровый-фазо-в подполе-трон. Петька в нем огурцы солит. Без враки говорю.

— А как у вас в смысле верхнего и нижнего кон­фекциона?— его жёнка меня спрашивает, пока турист для сосредоточенности пьет водичку из термоса.

— Чего тако за конфекцион? — это уж я спрашиваю.

— Ну, дом моделей, ателье...

— А на кой они? Мы лапти сплетем, водой обольем, на мороз выставим — потом бежишь, только звон идет. Шапку шить? А мы не стрижемся — на голове цигейка и вырастает. Хиппи называется. И пальто не шьем; поймаем белого медведя, из шкуры вытряхнем, сами в нее залезем да и ходим. Заместо галстука вешаем тресковый хвостик. А про женскую одежу у нас так говорят: курицу не накормить, девицу не одеть, — все мало. Поэтому они возьмут два мешка да конфекцион и сошьют. Не враку говорю — взаболь у нас так.

— А комфорт до вас дошел?

Этот до нас дошел, только из сухофруктов.

— Не компот, а комфорт. Ну, холодильники, теле­визоры...

Холодильник — это железный сундук с сосулька­ми? Значит, так: сунул в него суп — вытащил студень, поставил пиво — вытянул крем-брюле? В Архангель­ске нет ни одного холодильника. Был один, да хозяйка форточку зимой открыла, он от холоду и лопнул. Да зачем они нам? Мы что купим — сразу и съедим. Пока из магазина идем. Телевизор — это деревянный ящик, что ли? В деревянные ящики мы не смотрим. У нас их и нету. Бочки деревянные у нас есть. С кислой ка­пустой. А мы друг на друга смотрим. Ребенок на маму, мама на папу, а папа на начальника. Да во что мы бы эти телевизоры втыкали — электричества в Архан­гельске нету. А зачем оно? У нас с апреля по август сплошной белый день. Не враку говорю — взаболь у нас так.

— Шутите? — женка-то спрашивает. — Я слышала, что в Архангельске три театра, три библиотеки и три вуза?

— У нас три вуза? Впервой слышу. Вот бани у нас три: одна мужская, вторая женская, а третья общая.

Женка покраснела, аж на чумадан села:

— Так у вас все население сбежит в культурные центры.

— А у нас в Архангельске никакого населений и нету. Одни командировочные. Выйдешь на улицу — никого. Хоть «ау» кричи, хоть «уа». А все из-за морозов. Па­дает от них рождаемость. Девке с парнем встретиться негде. А в родильные дома, верите, запись, как на «Жигули». Не враку говорю — взаболь у нас так.

— Молодой человек, но ведь Архангельск — из­вестный порт. Я слышал, что в него заходят океанские корабли, а?

— Это у нас-то порт?.. Это у нас-то корабли?.. Один корабль зашел, да и тот до сих пор выйти не может — носом за пивной ларек зацепился. Да наша Двина такая речушка, что одна девка разбежалась да и пере­прыгнула. Правда, на том берегу стоял знакомый мо­рячок. Тут и не такое перепрыгнешь. Был я в этом порту. Краны стоят, грузы до неба лежат, пассажиры сидят, а никакого порта и в помине нет.

— А ты случаем не местный Василий Теркин? — турист-то хитренько так прищурился.

— Не, я не Василий Теркин, я по паспорту местный Иван Дыркин.

— Расскажите про белые ночи. Только подробно. У вас интересно получается, — женка-то мною заин­тересовалась.

— Можно и подробно. Слухайте. Только нету у нас белых ночей, а стоит сплошной белый день. Выйдешь в полночь — ну прямо полдень. Не всем нравится. Жа­ловались. Писали туда. Обещали разобраться. При­слали летом специалиста. Вроде тебя дядя — тоже с чумаданом. Я, говорит, привык работать по ночам — с этим безобразием управлюсь. А ночей у нас летом нету. До сих пор не управился. Сидит у окна, лю­буется.

Не враку говорю — взаболь у нас так.

Одна девка... Нет, две девки. Точнее, три девки замуж не могут выйти. Очень светло. Стесняются с парнем познакомиться. Написали три жалобы во Дворец бракосочетаний.

Один парень... Нет, три парня не могут жениться. Очень светло. Сразу видно, что за ребята. Тоже жа­луются. Друг другу.

У нас, граждане туристы, есть в Архангельске один строитель, который от белых ночей худеет. Никак дом не может сдать. Будущие жильцы лазают всю ночь — при белом свете видно. Приходится доделывать вся­кие мелочи. Из выключателя вода хлещет, плита бьет током, пол в комнате пророс крапивой, а из-под стен­ки просовывается рука и сосед спрашивает: «Кореш, дай закурить».

В белые ночи, я вам скажу, не знаешь, что когда делать. Дни путаются. Пришел на работу — оказы­вается, уже отработал. Не пошел на работу, а там давали премию. Собираешься на свиданье — стыдят: три часа ночи. Идешь в другое время — там уже дру­гой. Спешишь в магазин — говорят, куда в такую рань, мол, поспи. Идешь позже — говорят: «Ты бы спал по­дольше». Беда прямо с белыми ночами. Но мы, архангельские, придумали. Как бьет девятнадцать часов — надеваем серые очки. Значит, вечер. Полночь — наде­ваем черные очки. Значит, ночь. А в семь снимаем — утро. Если кого увидите в черных очках, так это наш, архангельский.

— Ну вы и фантазер, — женка ко мне обращается. Не, я не фантазер, я по рыбацкой части. Я говорю без враки — взаболь у нас так.

— А я, пожалуй, кое-что запишу, — говорит турист и тащит из чумадана блокнотик. — Иногда в гостях приятно что-нибудь процитировать из местного коло­рита. Старинные слова знаешь?

— Как не знать, я ж не турист, у себя живу. Предки- то умели красиво сказануть. Пиши, дядя. Лодья — значит, парусник. Мара — густой туман, важенка — олениха, кормщик—капитан, гнус амбарный — мыши, икотница — нервная женщина. Бумаги-то хватит? То­гда пиши. Какие слова будут непонятны, я растолкую. Вот, к примеру, что такое «кукуль»? Если в кино впе­реди села девка и закрыла весь экран — значит, у нее на голове кукуль. Шапка. Поморы говорили: чем кукуль ширче, тем лицо красивче.

Или вот бахилы. Не, не солдатские сапоги, а девки носят. Красные, белые... Поморы говорили: чем ба­хилы ярче, тем девчонка жарче.

Теперь пищи «малицу». Одежда из меха. Почему «малица»? А с намеком. Дубленок маловато. Поморы говорили: чем малица дубленее, тем девчонка ядре­нее. А может, и не говорили.

— Как не говорили? — турист-то даже карандаш закусил. — Я ведь могу с такими афоризмами попасть впросак...

— Разве, дядя, все упомнишь, что они говорили. Я ж при Петре Первом еще мальчишкой был. Но чтобы не попасть тебе впросак, сейчас вспомню точно. Пиши. Про схожих людей поморы говорили — сличные. Значит, два сапога пара. Крутую волну называли «взводень». Если кто попадал под такую волну и при­ходил домой мокрый, дрожащий, красный, под утро — называли «пришел на взводе». Знающего человека ве­личали «знатливый».

— Видимо, они имели в виду специалистов, — ту­рист-то сразу сообразил.

— Кого ж еще. Теперь знатливых много — все учатся.

Десять классов кончил, еще не все знает, поэтому при­слушивается, благодарит за совет: «Тебя забыли спро­сить». С высшим уже сам дает советы: «Поучи свою бабушку». Ну, а кандидат уже говорит: «Мне все до фени». Зря, дядя, записываешь. Это я так, к случаю. Лучше запиши слово «говоря». Речь, значит. Видать, от говори произошла говорильня...

— Что подразумевается под говорильней?

— Объясню, дядя. В январе — говорильня, в февра­ле — бродильня, в марте — полежальня, в апреле — стояльня, в мае — дремальня, в июне—зевальня, в июле — перекурня, в августе — посидельня, в сен­тябре— выпивальня, в октябре — спустя-рукавальня, в ноябре — шалтай-болтанья... Ну а в декабре — па­рильня. В декабре план надо давать. Взаболь у неко­торых так.

— У вас, наверное, и знахари есть?

— Да у нас что ни баба — ведьма, что ни мужик — колдун. Ну а детишки — сущие бесенята.

— А знахари лечить могут? — женка спрашивает, и верно — из себя пухлая и обвислая, как вроде бы скелет потеряла.

— Еще как могут, тетя. Да вот меня-то вылечили. Послухайте. Пятку я повредил — утром не с той ноги встал. Пошел к доктору. Говорит, делай горячие ван­ны. Не помогает. Иду к доктору еще. Говорит, лед на пятки. Не помогает. Опять иду. Выписал рецепт: змеи­ный яд внутримышечно, внутривенно и внутриутроб­но. Не помогает. Опять иду к доктору — прописывает массаж: щекотать пятки три раза в день по чайной ложке. Возражаю доктору, мол, зря вы это — не по­может. Ну что ж, отвечает, будем ампутировать. По­дался я к знахарке, тете Шуре, библиотекарем рабо­тает. Осмотрела она меня и поинтересовалась, сам ли я ботинки покупал. Конечно, сам. Так вот, говорит тетя Шура, носишь ты не ботинки, а дамские туфли на платформе. Не враку говорю — взаболь так у меня было.

— А можно попасть к тете Шуре на прием? — жена-то все интересуется. — У меня бессонница.

— Чего ж не можно. Только с бессонницей лучше не к тете Шуре, а к дяде Пете с леспромхоза.

— Наверное, лечит травами?

— Дядя Петя-то? Будет такой здоровый мужик ле­чить травами — он деревьями лечит. Даст норму на лесоповале, а после нее спишь, как треска в моро­зилке.

— Какое странное правило, — турист-то вроде бы удивляется.

Это, дядя, что... Вот у поморов были правила так правила.

— Расскажи, а? Я запишу.

— Чего ж не рассказать, коли их наизусть помню. Первая-то заповедь у них такая. Пиши. «За которым человеком сыщется какое воровство али какое скаред­ное дело, то непромышленный поход его не брать». Вон как, увольняли...

— Мы тоже спуску не даем.

— Ага. Сначала уговариваем, потом просим, затем убеждаем, после умоляем, потом долго пугаем и, на­конец, увольняем. А уж потом опять зачисляем. Слухай дальше. «Сытости не имеет деньголюбивая душа, ибо люта неистовая жадность». Это про мужиков, ко­торые любят рубли не бумажные и не металлические, а длинные. Пиши еще, не отрывайся. «Боись несосед­него человека, который всяки пакости учиняет да ток­мо и ждет, кабы ты рыбьей костью подавился». Это так понимать: если такой несоседний человек есть в коммунальной квартире, то надо меняться на от­дельную. Пока не подавился.

— У нас отдельная, — женка вставила для авто­ритету.— Скажите, а про воспитание они говорили?

— Куда ж без воспитания... «Не готовь из сына вер­ховода али какого чинушу брехливого — человека морского готовь». Смысл такой: не обязательно всем идти в институт, из ПТУ тоже люди выходят. Или вот тоже насчет воспитания. «А какой отец али кака мать допустит сыну вырасти ушкуйной головой — хулига­ном, значит, — то сажать их на суд рядом с тем сыном-дурнем». '

— Ну, это уж слишком, — турист вроде делает за­мечание.

И верно, слишком. Поэтому я бы добавил: «И по­сле суда сажать». А то есть папы-мамы, которые на школу кивают, на учителей намекают, улицу ругают, соседа обвиняют, телевизор подозревают... Только себя забывают. Или вот еще насчет воспитания. «Коли войдет старший, стой, пока не повелит сесть».

— Такое правило у нас тоже известно, — турист вдруг вспомнил.

— Ага. Войдет старший в автобус — все встают. И стоят, пока он не повелит сесть. Войдет в столо­вую — все поднимаются. И не едят, пока не повелит есть. Войдет старший в кино — зал встает. А еще слу­чился жуткий случай: к одному начальнику вошла ста­рушка, а он, можете себе представить, встал. Взаболь так было.

— Ну, парень, и язычок у тебя, — турист хитро по­сматривает, что якобы язычок у меня.

— Скажите, а что поморы говорили о манерах? — женку интерес взял.

— Говорили, а как же. «Попаде в гости, рот зря не раскрывай и свою дурь сильно не кажи». Короче, не спрашивай у хозяина: «Ты меня уважаешь?» Или так говорили: «Когда жуешь треску, кости далече не плюй, дабы не попасть соседу в ухо али на плешь, отчего обида может произойти великая». Тут вроде бы советуют покупать свежемороженное филе — оно без ко­стей. А вот еще про манеры: «Ежели хлебаешь шти, то гулко не хлюпай, на улице псов не дразни». По- нашему так: ешь в столовой комплексный обед — не чавкай на весь микрорайон.

— Ха-ха-ха! — турист рот приоткрыл — и ха-ха. «Рассмеявшись, не кажи зубов», — еще говорили. — Действительно, некрасиво, — это женка ему на­мекает.

— Ага, чай мы не волки. Слухайте дальше. «Уходя, гасите свет и выключайте электроприборы». Чего это я, это не оттуда. «Храните деньги...» Это тоже не оттуда.

— А что они говорили про алкоголь? — турист спрашивает таким животрепещущим голосом.

— Что надо, то и говорили. «Не вино виновато, а пьян­ство». Не с вином борись, а с пьяницами.

— Это очень умно. Знаете, на нашей улице есть кафе. В нем обедало двести человек, а человек десять пьянствовало. Чтобы, не пьянствовали, кафе закрыли. Теперь двести человек не обедают, а те десять пьян­ствуют в парадной.

— Ага. Запиши, дядя про действия алкоголя на пе­чень. «Крепкие сделались от хмеля дряблы (считай, отунеядились), храбрые от хмеля оплошались (участ­кового боятся), дом опустошили (вещи пропили), до­бытки теряют (видимо, закуску роняют), в долгах то­нут (трешки занимают), семью по миру пускают (жена ушла к другому), ум свой губят (ну, это у кого был), красоту свою коптят (нос синеет)». Но, видать, у поморов тоже защитники пьянства водились. А если кто скажет, что пьянство ум веселит, то и верно, ве­селит — как кнут веселит худую кобылу. Это так по­нимать: кто пьяниц защищает, того надо кнутом, как худую кобылу.

— Скажите, о любви и браке есть афоризмы? — женка-то по своей дамской части интересуется.

— А поморы обо всем говорили: и как рыбу солить, и как женку любить. Пиши про любовь. «А надумаете пожениться али чего тако подобное, то на рожи друг дружки пялиться неча — на человека гляди». Значит, так: вышел из загса — спроси, как ее звать. Теперь пиши про семейную жизнь. «А ежели женка нудит, как гнус лесной, то в брань с ней не вступай — лутче ис­пей студеного квасу». Заметь, дядя, — не пива. По­тому что в семейной жизни надо успокаиваться, а не возбуждаться.

— Слышал, Спиридон? — женка говорит туристу, который оказался Спиридоном.

Пиши дале. «Упаси бог от свары домашней: от нее мужик теряет внешность и посему на камбалу похо­дит».

— Это что — намеки? — турист-то, Спиридон-то, смотрит на меня подозрительно, как на шпиона. — Я, молодой человек, имею должность.

— Какие намеки, дядя... Имеешь, и держи ее при себе на здоровье. Никто ж не отбирает. Лучше послушай, что поморы сказали дальше про семейную жизнь. «А возвратясь с походу ране обычного...»

— Какого походу?

— По-нашему, вернувшись из командировки. «...И войдя в избу, узришь женку в виде непотребном. . .»

— Что за такой вид?

— Ну, непричесана. «.. .И соседа подлого необу­того...»

— Почему необутого?

— Ну, вроде как бы без галстука. «.. .То по-бычьи не ярись...»

— Как это — по-бычьи?

— По-нашему, не психуй зря. «…Об того соседа ухват али каку тяжелую колоду не бей...»

— Каку, то есть какую колоду?

— В смысле не ломай гарнитуры. «... А возьми тую женку за белы руки...»

— Почему у нее руки белые?

— Ну, не загорела — какое солнце-то на Севере. «... Да и выпри из избы вместях с соседом...

— Она ж там прописана?

— Советуют разъезжаться. «…Пусть он ее до себя ведет». Конечно, дома у него тоже своя жена есть, которая их попрет обратно.

— Парень, а не придумал ли ты весь этот помор­ский язык, а? — турист засомневался.

Где мне, дядя... Взаболь у нас так. А я больше по лесорубной части — деревья валить да сучки рубить. Враку сам не люблю.

— Ну, если ты все и наврал, то наврал интересно. Обязательно поедем в Архангельск. Поезда к вам хо­дят?

— Опять ты, дядя, ничего не понял. Каки поезда? О трамваях да поездах мы слыхом не слыхивали. Еже­ли к соседу надо, то он сам к тебе придет. А когда в Сочи загорать, тут уж выбирай льдину и плыви Се­верным морским путем до самых Сочей.

— Ну, а самолеты летают?

— Самолеты — это какие? Аэропланы, что ли? На самолетах, дядя, архангельским летать нельзя — в воз­духе вываливаются. Чумаданы теряют.

— Как же к вам ехать?

— Просто, дядя. Выбирай в мае льдину покрепче, са­дись на чумадан да и плыви по Двине. Заблудишься, так людей спроси: где, мол, тут Архангельский го­род — всему морю ворот? Всяк покажет. А я тебя на берегу встречу. А не встречу, дом Ивана Дыркина, который по лесорубной части, тебе всяк покажет. Вза­боль у нас так. So long, дядя. All the best! То есть пока! Всего наилучшего!