С первого взгляда (Юмористические рассказы)

Запись на полях

«Ах, как кружится голова, как голова кружится!» Вчера не могла писать и вообще ничего не могла делать. Утром пришла домой и упала на кровать. Давно ли мы в классе спорили о счастье, а оно тоннами навалилось, и я даже пугаюсь — да правда ли все это? Мне ничего, ничего не надо. Не в этом ли счастье? Восемнадцать лет, симпатична, только что закончила школу, люблю и любима. Ах, Володька, он думает, что признался, а я уже два года знаю. Разве это скроешь... Он ко всему относится с юмором, даже к мате­матике, а со мной тишает, темные глаза под длинными женскими ресницами совсем чернеют, и он смотрит на меня, смотрит. Затем достает конфетку, очень дорогую и вкусную. Но я-то не сомневаюсь, что он и сердце бы достал.

Я уже знаю сто определений счастья, а вчера узнала сто первое. Большой луг до самого леса, весь засыпан цветами, и каждый цветок бежит куда-то под ветром. Белые-пребелые, чистые-пречистые, мои люби­мые ромашки вертят на ветру головками. Бледные, как неотстиранные чернильные пятна, круглыми ро­тиками кивают колокольчики. Из канавы высовывает­ся иван-чай — долговязый и пышный. Желтенькие, синенькие, тусклые, яркие, огромные, маленькие и со­всем малюсенькие цветы, которым мы не знаем назва­ния, бегут у наших ног. И все это в солнце, в креп­ком белом солнце, как в бесплотном раскаленном сиропе.

Мы идем к лесу. Володька держит меня за руку, и глаза у него не черные, потому что солнце с цве­тами залепило их. Я уже съела все его конфеты. Одна была с ромом. И я опьянела. А может быть, от цветов?

Этот день я никогда не забуду.

А вот сто второе определение счастья: меня только что поцеловал Володька. Сначала я испугалась. А по­том... Мне стыдно признаться, но мне понравилось. Всего поцеловались два с половиной раза, потому что в щечку решила считать за половинку.

Поцеловались четыре раза.

Шестнадцать раз.

Тридцать два раза. Господи, да ведь это же про­грессия! А первый раз Володька поцеловал и спраши­вает: «Тебе не больно?» Я ответила, как в романе: «Истинный мужчина об этом истинную женщину не спрашивает». Иногда против воли вырывается баналь­ность или глупость, хотя так и не думаешь. Потом, я не истинная женщина, а Володька не истинный мужчина.

Я — студентка геологического факультета. Но Капа, моя верная рассудительная Капа, тоже пошла на геологический, хотя ей пророчили торговлю и заму­жество.

Я — студентка геологического факультета. Но мой верный долговязый пышноресничный Володька пошел вместе со мной, хотя собирался на физический. Впро­чем, мы должны быть вместе. Но только подумать: я — студентка геологического факультета.

Маме не нравится моя будущая специальность. Го­ворит, что не женское занятие разъезжать по провин­ции. Маму я очень люблю, и все-таки, истины ради, должна сказать, что мы с ней — люди разных поко­лений. Это сказывается в мелочах, и скорее всего в мелочах. Для нее квартира, мебель, снабжение — это все. Она может расстроиться из-за спущенной петли, треснувшей тарелки или прокисшего молока.

Она может заплакать из-за потерянной десятки. И она умрет, если, не дай бог, сгорит наша двухэтажная дача. Мне это непонятно. Чего стоят все тряпки мира по сравнению с жизнью человека! Чего стоит прах по сравнению с духом!

Вчера купила интересную летнюю шляпку из син­тетики. Очень дешево стоит. Похожа на глубокую хлебницу и сидит на моей голове, как довесок. Мате­риальные блага — это суета тела, а суетиться дол­жен дух.

Когда Капа говорит о любви, то мне кажется, что она продает на базаре семечки. Опишу наш разговор.

Капа: Любовь придумали писатели и девицы...

Я: Капа, ты дура.

— .. .которых не берут замуж и на которых не об­ращают внимания.

— Неправда. На меня обращали внимание, меня любит Володька, и все-таки я за любовь.

— Твой Володька — как паровая фрикаделька. С таким в нашем бурном ракетном веке пропадешь.

— У него способности и красивые ресницы.

— К способностям нужен характер. И вообще, он типично несовременен.

— Милая Капа, если нет любви, то что же есть?

— Дорогуша, как ты глубоко отстала от эпохи. Ты пойми, что каждый век — оригинальный век. В каждом веке все новое, в том числе и любовь. В каждом веке любили по-своему. Было время, когда женщин просто забирали силой. Заметь, это была тоже форма любви. Рыцари молились на женщин и пели серенады — другая форма любви. В девятнадца­том веке вздыхали при луне — третья форма любви.

Да мало ли сколько форм — об этом можно диссерта­цию написать.

— А сейчас-то какая форма?

— Свободная любовь, как у Кармен.

— Ах, Капа, да ты дура!

— Сама дура. Заметь, что это высшая форма любви. Так и должно быть, согласно сданному нами диамату. Эта форма отбросила все худшее и впи­тала лучшее. Современная любовь лишена предрас­судков и сентиментальности, но она обходится и без насилия.

— Выходит, что и семья не нужна?

— Нужна как экономическая ячейка. Заметь, я все по социологической науке.

— Но чтобы выйти замуж, надо же полюбить че­ловека?!

— Надо правильно выбрать человека. Любовь — это мимолетное чувство психически неуравновешен­ных людей. Поэтому при выборе мужа надо пользо­ваться более определенными константами. Хотя сей­час в моде ученые, лично я выйду замуж за офицера или курсанта. Слушай плюсы. В его здоровье сомневаться не надо, дохлого военная комиссия не пропу­стит. Обеспечен будет прекрасно, особенно если моряк или летчик. На пенсию пойдет рано. И еще психоло­гический эффект: форма, жена офицера и тэдэ.

— Ох, Капа, Капа, неужели это по науке?

— По ней, — заверяет Капа.

Я чувствую, что она неправа, но не могу серьезно возразить. Капа умеет полученные знания применять на практике. Почему мне так часто приходится защи­щать любовь?

Вот и кончился первый курс. Бешеный пульс жиз­ни, когда каждый час расщеплен на минуты, как атом на элементарные частицы. Нам дают знания только по специальности, а мне хочется быть высококультурным человеком. Вот и рвусь на части между лекциями, те­атром, Филармонией, Публичкой и Володькой.

Но я за такую жизнь, за бури и метели, за схватки и борьбу, за победы и поражения, за любовь и нена­висть, за бессонные ночи и мозоли. Короче, я за беше­ный пульс жизни.

Вернулась с практики, которую проходили в Кры­му. И чего мама так пугала меня провинцией? Наку­палась, назагоралась и навитаминизировалась вволю. Надави на мою кожу — из нее брызнет морская вода и виноградный сок. А может быть, и солнце.

Я влюблена в свою специальность. Какие поэтич­ные названия у пород и минералов: кварц-морион, пи­роксен, халцедон, пегматит... Да их тысячи. Я буду петрографом:..

Уже третий курс. Как-то быстро пошло время, со­всем не как в школе. Теперь я работаю более упоря­доченно, не разбрасываюсь. Наш век требует специа­лизации, больших знаний и не терпит дилетантов. Мир огромен, и при всем желании его не охватишь. Только Володька может себе позволить читать всеми забы­того Гельвеция. Я строго распределила время и на самообразование оставила вечерние часы.

Любовь — очень сложное чувство, и Капа не права. При чем здесь диалектика? Мы с Володькой как це­ловались, так и целуемся. Разве интимные отношения тоже должны усложняться? И с какого момента? По­целуи я уже не считаю, но все-таки это приятно. И со­всем Володька не робкий — он просто порядочный. В конце концов, не всегда же он будет таким.

Почему мама вечно ругается с отцом? Почему отец всегда говорит, что нет в жизни правды? Почему пьют водку? Почему одному деньги некуда девать, а дру­гому едва хватает? Зачем бывают войны? Почему не все страны идут по пути социализма? Как должен жить человек? И почему все-таки люди смеются над любовью?

Время, время идет, никого не спрашивая. Я спешу, спешу жить, учиться, любить. Скорее бы на самостоя­тельную работу. Пятый курс! Уже была на трех прак­тиках. Была и в тайге. Мы с мамой разные люди, но тут она оказалась права: женщине там тяжеловато. Но я не боюсь, а сама ищу ветра и бури. Потом, я петрограф, могу работать и в лаборатории.

Только что со свадьбы — Капа вышла замуж. Но не за офицера, а за сына известного металлогениста. Чего только и кого только не было_; на свадьбе! Папа жениха подарил молодоженам кооперативную квар­тиру, а мама — мебельный гарнитур, включая пиани­но. Было много цветов, вина и черной икры. Были крабы и два профессора. Я не завидую, потому что Капа хотя моя и лучшая подруга, но все-таки ме­щанка.

Как это ни странно, но моя мама и Капа находят во всем общий язык. Они советуют скорее выйти за­муж, и не за Володьку. Боятся распределения, а я не боюсь.

Володьку я люблю, но семейной жизни с ним не представить. Я и сама не мещанка, но некоторые его мысли выходят за рамки. Он совершенно не обращает внимания на свою внешность и говорит, что несоот­ветствие одежды и сущности человека есть единствен­ное исключение из диалектического принципа един­ства формы и содержания. А по-моему, нет никаких исключений. Володю я очень люблю.

Диплом в кармане, точнее, лежит в столе. Вчера выпила целую бутылку шампанского. Володька груст­но смотрел на меня и, как всегда, говорил свои фило­софские глупости.

События развивались, как в кино. Капа пошла к мужу, тот пошел к папе, а папа куда-то звонил. Ре­зультат: меня оставили в городе. Но моя совесть чиста — я к этому руку не приложила. Буду работать петрографом в научно-исследовательском институте. Володька получил назначение геологом в стационар­ную партию Северного Казахстана.

Мы гуляли с Володей по улицам города — мы про­щались перед его отъездом. Друзья — это две парал­лельные прямые, но жизнь — слишком длинная пло­скость. Иногда я его не понимаю. Он может высмеять все, даже то, что не высмеивается. Однажды он очень плохо отозвался об уважаемом доценте, назвав его «социальным подонком». Вот наш разговор:

Я: Володя, как ты смеешь?

Он: Как он смел?

— Надо уважать старость!

— Тут одной биологии мало, старость должна иметь социальную заслугу.

— Чепуха какая-то. Ты и маму мою не уважаешь.

— Не могу себя заставить.

— И Капу не любишь...

— За что ее любить?

— Капа энергична, умна...

— У Капы энергия спекулянта. Капа набита об­рывками знаний и не имеет ни одной своей мысли. Даже вся ее пошлая философия — не ее. Что касается внешности, то ее в заслугу личности не поставишь, ибо это от природы. Впрочем, я подозреваю, что там пре­обладает не естественная натура, а избыточная кос­метика.

— Володя, ты человеконенавистник, — заключаю я. Он только грустно улыбается. Хотя бы по-мужски обругал меня. Он и видит все не так. Как-то мы смотрели двухсерийную картину о бедной матери. В зале плакали, а Володька улыбался и говорил: «Сентиментальная муть». В другой раз смотрели ве­селую кинокомедию, где герой с лошадиной физионо­мией никак не мог продать пылесос. Зал стонал от хохота. Володька смеялся-смеялся, а потом его длин­ные ресницы заблестели. Разве мужчины плачут? Разве это хорошо, когда ты думаешь не как все?

Сегодня проводила Володю. Даже не догадался купить колбасы. Здоровенный рюкзак набит какими-то старыми книгами, которые умные люди давно не чи­тают. Даже костюма на нем нет. Мы поцеловались, может быть, миллионный раз. Столько лет дружили, и между нами ничего не было. Это в наше-то время. Кому скажешь — не поверят. Обещала ждать и пи­сать. Решили пожениться. Все-таки его люблю.

Ну, завтра в жизнь, в институт научно-исследова­тельский, навстречу ветрам и бурям, поражениям и победам!

Вот познакомилась и с работой. Мне дали микро­скоп и посадили за шлифы. После работы зашли с Ка­пой в «Синтетику», посмотреть чего-нибудь. Капа не живет, а купается в птичьем молоке. Не скажу, что завидую, но когда долетают его брызги, то невольно ощущаешь свою неполноценность.

Начальник лаборатории — молодой и строгий муж­чина. У него совершенно нет ресниц. Взгляд немигаю­щий, наполненный какой-то пружинистой силой. Я люблю работать под началом сильных людей — у них обязательно работается.

Прочла роман Диккенса. Книжка, конечно, для детей, но как Диккенс понимал счастье! Я посмотрела концы в других его романах, и все невзгоды, печали, мытарства кончаются женитьбой и спокойной уютной жизнью у камина. Так правы ли мы, когда идем на­встречу ветрам и бурям? В лабораторию-то я пойду.

Весь вечер мама пилила меня, как ржавая пила тонкую осинку. Все то же самое — я не умею жить. Опять фигурировала Капа как идеал. Но разве быстро научишься жить, как Капа?

Начальник лаборатории поговорил со мной серьезно. Он страстно любит свою работу и говорит силь­но, как будто читает шекспировские монологи. Он убеждал не распыляться, не быть дилетантом и стре­миться к вершинам. Короче, он велел писать диссер­тацию. Придется культурные запросы ограничить только телевизором.

Почти год прошел, как уехал Володька. Пишет часто. Все такой же. Живет в утепленной палатке и восторгается каким-то интрузивным телом. Просит выслать тридцать шесть книг. Эх, Володя, Володя, люди взрослеют, и плохо тому, кто задержался в раз­витии и остался вечным ребенком.

Герман Васильевич (заведующий лабораторией) опять беседовал со мной о диссертации. Я уже начала собирать материал и готовиться в аспирантуру. Со­всем не боги лепят посуду. У Германа Васильевича очень большая нога. Никогда не думала, что мужчине так идет большая нога.

Капа сказала (узнала через мужа), что Герман Васильевич восхищен моими маленькими ножками. Что ж, мне уже двадцать четыре.

Сегодня полдня искала свежий огурец — надо по­тереть лицо. Не нашла. Попрошу у Капы.

В лаборатории разразился скандал. Молодой специалист, чем-то похожий на Володьку, назвал Германа Васильевича карьеристом. Когда завлаб подошел к парню, мне даже стало жутко. Герман Ва­сильевич уничтожил его морально, изрешетил слова­ми, сплющил взглядом и растер логикой. Это выгля­дело так:

Гер. Вас.: Да, я карьерист, но именно карьеристы двигают науку.

Мол. спец.: Науку двигают страстные и умные.

— Молодой человек, у вас молоко на губах не об­сохло.

— Очень убедительный аргумент!

— У меня вы работать не будете.

— А я работаю не у вас, а у государства.

Как этот парень похож на Володьку... Сами ни­чего толком делать не умеют, а без конца критикуют.

Мужчина — это звучит гордо! Крупные руки и ноги, широкие плечи, пусть волосатая грудь, гордые глаза, бритый выпяченный подбородок — вот муж­чина.

Сегодня, говоря о диссертации, Герман Васильевич взял меня за руку. Не знаю, что это такое, но что-то передалось из его руки в мою, и голова моя закружилась-закружилась...

Получила письмо от Володьки. Вот оно:

«Любимая моя! Ты пишешь, что друзья — парал­лельные прямые, но жизнь — слишком длинная пло­скость. Я знаю, что ты меня давно не любишь, да и любила ли, да и умеешь ли ты любить... Но какое мне до этого дело. К сожалению, есть на жизненной плоскости однолюбы. Им тяжело, но они ничего не могут поделать, потому что они однолюбы. Любимая! А ведь ты счастливый человек, потому что на этой самой плоскости есть парень, который бросится к тебе по первому зову.

Я понял, что писать ты больше не будешь. Что ж, если буду нужен — крикни, и я приду. Если не при­ду — значит, меня вообще нет.

У нас хорошая осень. Небо высокое, синее, в беле­сых разводах. Теплый ветер катит по логам редкие перекати-поле да шелестит по сопкам сухой травой. Тихо-тихо, как будто лето еще только прислушивается к подступающей зиме. На письмо падают красные листья осинок, которые стайкой сгрудились за моей спиной.

Тихо и покойно.

Только вдруг кольнет в груди, и упругий комок на­стойчиво полезет в горло... Поднимаю голову и смотрю в небо — там плывет угол журавлей. Они курлычут, покрыв трубными звуками притихшую степь.

До свиданья, любимая! Дай бог тебе твоего счастья».

Герман Васильевич пригласил меня на модерн-междусобойчик. Будет все просто и современно: пиво, вобла, танцы. Будет, конечно, Капа с мужем. Надо потереться огурцом.

Весь вечер Капа учила меня танцевать куку-коку. Как это я умудрилась так отстать?! Купила новые туфли и теперь не хожу, а пишу по полу. Мама гово­рит, что наконец-то. Завтра междусобойчик. Что-то будет, я чего-то жду.

Господи, он же настоящий мужчина!

Капа меня поздравила — она уже все знает. Сва­дебное платье!

Я выхожу замуж. Герман Васильевич познакомил­ся с мамой. Она поцеловала его, потом меня и сказала, что даст деньги на кооперативную квартиру, чтобы жить совершенно самостоятельно. У Германа Василье­вича своя «Волга». Это настоящий мужчина.

Вот теперь у меня все есть, и я даже не знаю, чего мне еще хочется. Герман говорит, что работать мне необязательно. Даже показал статью о положении женщины в Скандинавии.

Ездили на машине за город. Посидели в каких-то кустах. Капа облила бензином мое новое платье. Мы уже три дня с ней не разговариваем.

Вот у нас любят осуждать блат. Прежде чем осу­ждать, надо наладить снабжение. Попробуй найди осетрину.

Купила щенка-спаниеля. Сам просится а-а.

Мне уже тридцать. Простояла два часа в парик­махерской, два часа искала «Боржоми» и два часа говорила по телефону с Капой. Вот и весь день.

Надоел мне этот дневник. Ни один приличный че­ловек его не пишет. Только время берет. И на кой черт он мне? Все. Точка.

И места нет — придется на полях. Утром просну­лась взволнованная, разбитая, не в себе.

Приснился большой-большой луг, весь белый от солнца и ромашек. Теплый ветер треплет волосы и травы, гоняет белые волны по лугу, а вдалеке про­хладно топорщится лес. Запах меда, душистого го­рошка и влажной земли прозрачным потоком дрожит в солнце.

Я иду по лугу, рядом идет Володька, цветы бьются о наши ноги. Володька дает мне конфету, большую и вкусную, смотрит на меня из-под пушистых ресниц и улыбается, молчит и улыбается. А кругом чистые-пречистые, белые-пребелые, самые мои любимые ромашки. Я не отрываясь смотрю на Володьку, а он вдруг медленно пропадает в мутных косых волнах. Я хочу видеть, стараюсь не проснуться, плачу во сне, просыпаюсь и все еще плачу. А может, я плачу сейчас?