С первого взгляда (Юмористические рассказы)

Абстракционист

Я не красавец. Между нами — я даже лысый. Не от старости, а от выпадания волос. Образование — пишу — незаконченное высшее. Между нами, у меня незаконченное среднее. В общем, семь классов.

Но внешностью я вышел, а внешность идет второй после зарплаты. Лоб у меня выгнутый, желтого цвета. Я к тому, что меня принимают за академика. Даже предлагали работу в зоопарке — иметь дело со сло­ном.

Расскажу по порядку. Однажды я с Васей попал в музей. Как попал — не знаю. Судьба. Ходим, смо­трим. Разные скульптуры-гарнитуры. Потом картины пошли. Мне понравились арбузы, Васе — жареные по­росята.

Идем дальше. Вася уже зевает. Подходим к одной картине. Стоят около нее три дамочки, как три строй­ные рюмочки. Одна такая худенькая, все ножку позади себя ставит. Волосы у нее белые, как мыльная пена, клубятся. Глаза черные, длинные и на виски заги­баются. Алые губки расположены вертикальным бан­тиком.

Захолонуло у меня в душе. Смотрю на нее и чув­ствую в себе возвышенность.

Подружка к ней обращается:

— Марианна, смотри, сколько экспрессии!

Посмотрел я на картину и пристыл к полу. Нари­сованы зеленые круги с красными дырками. Не пони­маю, но виду не подаю. Набрал воздуху в грудь и го­лосом со сцены:

— Василий, пожалуй, здесь маловато экспрессии.

Вася икнул:

— Терентий, куда ее больше-то.

Дамочка Марианна живо обернулась:

— Вы считаете, мало экспрессии?

У нас завязался интересный разговор, во время ко­торого я смекал, что такое экспрессия, а Вася пять раз икнул.

— Вы, наверное, абстракционист?

— Да, я абстракционист, а он моторист, — и я хлопнул Васю по плечу.

— Вы не покажете хотя бы один холст?

— Могу, завтра как раз понесу ровно один холст в музей. Просили.

Дала Марианна свой адресок, и мы расстались. Между нами, очень она мне понравилась. Не женщи­на, а экспрессия. Культуры в ней навалом, а перед культурой я немею. Я готов был стать абстракциони­стом.

— Ну, Вася, пойдем покупать холстину.

В магазине нам дали приличный кусок холста, а в своем гараже мы взяли банку зеленой нитрокраски, немного красной и малярную кисть.

— Терентий, изобрази лебедей — не ошибешься. Штучек шесть, а на бережку, дамочку в трикотаже хорошего покроя.

— Вася, я же этот... абстракционист. Вот ежели зеленую корову с красными рогами...

Стали пробовать на бумаге. У меня получилась вроде бы овца, у Васи — овцебык.

— Вася, помнишь картину на выставке?

— А как же, век не забуду.

— Господи, ниспошли экспрессию, — простонал я и обмакнул кисть в ведро с краской.

Через полчаса все было готово. Вася молчал, а я тем более.

Посреди холста краснели пять безразмерных кус­ков. Вокруг них извивались широкие, вроде пожар­ных шлангов, зеленые жирные ленты. Вася, уставился в холст, как в телевизор.

— Хотя бы в уголке голубку нарисовал для куль­туры.

— Вася, давай название. Вася выкатил на живопись глаза:

— «Зеленые внутренности».

— Грубо.

— «Мясо в траве».

— Неделикатно. Вот слушай: «Космически-неземная любовь...»

— «...как она есть», — добавил Вася.

Мы прибили холст на широкую золотую раму и почтительно отступили, как перед швейцаром.

— А неплохо, — разом сказали мы.

На следующий день мы озирались в квартире Марианны. Рассказать о квартире не могу — не хватает высшего образования.

Наша картина стояла на рогульке, а мы с Васей сидели на подушках, вделанных в детские стульчики. Нам дали по журнальчику: мне про женские купаль­ники, а Васе — на арабском языке.

Марианна с теми же подругами — Мэри и Гертой — грациозно перестали дышать у нашего полотна.

Мы с Васей переглянулись и в душе покраснели.

— Есть ли у нее название? — шепотом спросила Марианна.

— А как же! «Беспросветно-косметическая любовь как она есть», — быстренько ввернул Вася.

Я бульдогом взглянул на него.

— О-о-о! — застонали дамочки и бросились на меня.

Я подставил грудь, на которой они и повисли. Ма­рианна вопросила потусторонним голосом:

— Теря! Это последнее слово абстракционизма?

— Да, это мое первое и последнее слово.

Вася, как услышал «Теря», затрясся вместе со стульчиком.

Я пальцами впился ему в последний позвонок, и Вася изобразил на лице мысль.

— Прошу на коктейль, — изогнула ручку Ма­рианна,

— На компот? — переспросил Вася.

Мы прошли в другую комнату к длинному столу у стенки без единого стула. Переминаясь, как в очере­ди, мы взяли в зубы по соломинке. Вася стал давить­ся, и его бокал покрылся цветными пузырями. А мне Марианна предложила допить коктейль на тахте в го­стиной.

Мы оказались в уголке под вроде бы кактусом. Ее глаза светились полумраком. Я понял, что это любовь, и тоже засветился.

Очнулись мы от пещерного голоса Васи, который прошибал капитальную стенку:

— Половина Эрмитажа принадлежит малярной кисти Тери!

Я рванулся к Васе. Он стоял между Мэри и Гер­той. В одной руке у него трепыхалась рюмочка с ли­монадом, в другой сиял фужер с компотом, то есть с коктейлем.

Дамочки взахлеб спрашивали Васю:

— Василь, как сейчас модно отделывать квар­тиры?

— Сейчас модно оклеивать стены дубленками.

Я деликатно извинился за его сельскохозяйственное поведение.

Заявив, что нас ждет пара натурщиков, я выволок Васю.

С этого все и началось. Я всегда был интересен в смысле развития. Ажурно говоря, моя грудная клет­ка ходуном трепетала перед женщинами и культурной жизнью. В Марианне было как то, так и другое. Коро­че, полюбил я ее несовременной любовью. Как сказал Вася, всеми жабрами души. Еще короче — с получки женился на ней.

Свадьба была на уровне. Вася фужерами пил до­рогой компот и всем по секрету сообщал, что я опу­стившийся сын Левитана. Затем он сделал предложе­ние Мэри с Гертой и расплакался.

И вот началась моя семейная жизнь. Для начала Марианна отрастила мне рыжую бородку и купила фуфайку с бечевкой.

Потом выгнала Васю как заурядного. По вечерам нас видели везде. Мы делали зубастую улыбку извест­ному артисту, пили коктейли у неизвестного писателя, на нас бросались экспонаты собачьей выставки, и гар­деробщик «Метрополя» испуганно принимал мою бе­чевку.

Есть мы не ели. Пожуем стоя бутербродов, а пе­ред сном кофейку, Марианна вырабатывала западно­европейскую фигуру.

Родился у нас сын по имени Меркурий. Отправили мы его куда-то к родственникам, а сами потопали на выставку не то керамики, не то ботаники.

По пятницам мы принимали гостей. Я сидел в фу­файке и бороде, теребил на своем стане бечевку и спрашивал, что новенького в искусстве. Стареньким мы не интересовались.

Выпив за искусство по рюмочке шампанского, Ма­рианна предлагала отдыхать по-простонародному. Мэри и Герты снимали белые перчатки, Вадики и До­дики — пиджаки, а я шел за семечками. Мы пили квас, рассказывали анекдоты и играли в «бутылочку».

К концу вечера я обнаружил Марианну в зарослях того самого кактуса с Додиком. Мне хотелось прида­вить их цветочной кадкой, но я уже знал, что ревнуют только скобари.

Злобно смотрел я на картину своей кисти, висевшую на видном месте.

Но бывали и у меня светленькие вечерочки — я убегал к Васе.

Мы заходили в столовую, и я с удовольствием ел щи. Вася тяжело вздыхал:

— Ну а в баню вы ходите?

— Это, Вася, не модно. Мы принимаем душ в по­лиэтиленовых колпаках.

Васино лицо глупело от жалости, и он заказывал мне третью тарелку щей. Я-то знал от Марианны, что жалость — чувство вульгарное.

— Культура, Вася, тоже требует жертв, — бодренько говорил я.

— Погибнешь ты, Терентий...

Я прятал глаза и быстренько прощался.

Мне надо было поцеловать руку у Мэри, погулять на ночь с собачкой Дэзи, выпить стакан капустного сока через соломинку и поговорить ни о чем по белому те­лефону с Додиком.

Но если вы услышите, что мужчина приятной внеш­ности сжег на улице картину и свою бороду и получил за это пятнадцать суток, — знайте, что это я вернулся в гараж.