Шелковый хаос

10.

Деймос

Мои попытки хотя бы немного подружиться с этой ледяной стервой снова потерпели поражение.

Дверь за Анархией захлопнулась с таким дребезгом, что стены всего дома затряслись. Я остался стоять посреди комнаты, все еще чувствуя ее отторжение. Она была как кусок мрамора, который я по ошибке принял за живого человека. И меня выводило из себя это высокомерие. Ужасно.

Я посмотрел на свои ладони, словно на них мог остаться след от прикосновения к ней и бешеная пульсация сердца Анархии, которую успел перехватить, когда обнял ее. Тело не умеет лгать так виртуозно, как это делает ее язык.

Повернувшись назад, я взглянул на себя в зеркале и усмехнулся из-за внезапно явившейся забавной мысли.

Анархия в силу своего характера словно была льдом, а я из-за своих волос казался огнем. Вот только понятия не имею, возможно ли вообще растопить ее когда-либо. Пока мне казалось, что это ее лед способен погасить любое пламя.

– Деймаки-и-и! – вдруг позвала меня Инес, постучавшись всего раз, но уже открывая дверь.

Я развернулся к ней, встречая сестренку, входящую в комнату. Пока мы ссорились с Анархией, она успела переодеться в свою форму, которую обычно надевала для игр в теннис на заднем дворе с прислугой.

Честно говоря, я немного напрягся, ожидая, что она собралась прочесть мне нотацию о том, что я устроил вчера. Родители оторвут мне голову, если узнают о моих похождениях. А они узнают. Даже если не от сестры или тетушки Риммы, то от наших домашних медиков и доктора Сидериса, который вчера ставил мне капельницу.

– Мне нужен совет, – вдруг сказала Инес, заставив меня нахмуриться от удивления.

– От меня? – переспросил я, затем ухмыльнулся. – Когда это ты приходишь ко мне за советом?

– Ну, ты – парень. Мне нужно знать кое-что от лица именно парня.

А вот это уже меня снова напрягло. Однако я не подал виду и приготовился внимательно слушать.

Инес закрыла дверь до щелчка, потом подошла и плюхнулась на мою кровать.

– Как понять, что парень не просто пользуется тобой, а по-настоящему любит? – спросила она спустя несколько секунд молчания. – Как вы проявляете это?

– Что за вопросы, Инес?

– Просто ответь.

Я вздохнул, подошел к ней и сел рядом. Сестренка смотрела куда-то вперед в одну точку. Ее что-то серьезно заботило.

– Ну, – я потер переносицу, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучали бы как цитата из дешевого ромкома. – На самом деле все просто и одновременно тупо. Мы превращаемся в идиотов.

Инес наконец повернула голову и посмотрела на меня. В ее глазах показалась непривычная серьезность.

– Конкретнее, Деймаки.

– Ладно, конкретнее. – Я выдохнул. – Во-первых, внимание. Если парень на тебя запал, он будет искать повод оказаться рядом. Случайно зайти в тот же зал, где ты тренируешься, или «вдруг» оказаться на той же стороне улицы. Но при этом он может делать вид, что ты его вообще не интересуешь.

– А во-вторых? – тихо подтолкнула к продолжению сестренка.

– Во-вторых, он начинает либо нести полную чушь, пытаясь казаться крутым, либо, наоборот, замолкает и не может выдавить из себя и слово. Но главный маркер – детали. Если он помнит, какой сорт чая ты любишь или какую музыку слушаешь, то все, он на крючке.

Я замолчал, внимательно изучая лицо Инес. Она закусила губу, и я почувствовал, как внутри начинает закипать то самое защитное чувство старшего брата.

– Так, а теперь встречный вопрос, – я слегка толкнул Инес плечом. – Кто этот смертник?

Она не ответила сразу. Провела ладонью по белой ткани своей теннисной юбки, разглаживая несуществующую складку.

– Это… это просто один парень… из моего теннисного клуба. – Она постаралась сказать это небрежно, но слышно было, как ее голос дрогнул. – Он ведет себя… странно. Как будто я… могу быть ему неинтересна по-настоящему, но при этом он постоянно смотрит на меня так, что я… Меня нелегко смутить, ты знаешь, но когда он смотрит…

Мои брови поползли вверх. Я попытался не начинать расспросы о том, кто этот парень, черт возьми, такой, поэтому быстро выдал:

– Довольно, Инес… Ты же моя сестра!

– И что? Так он любит меня или нет?

– Пошел он на хрен… – Я мигом стал вдвое серьезнее. – Если ты продолжишь о нем так говорить, мне придется натравить на него Анархию. А это, поверь, будет не самый приятный опыт для него.

Инес слабо улыбнулась и поинтересовалась:

– Что ты посоветуешь мне сделать?

– Послать его к черту и никогда в жизни больше не общаться с парнями кроме родственников.

– Деймаки, серьезно.

– Я был предельно серьезен!

– Но он очень… хороший. Мне кажется, я его очень… люблю.

Я замер, чувствуя, как внутри все напряглось.

– Любишь? – переспросил я. – Ты серьезно сейчас?

Инес кивнула, не поднимая глаз. Она начала ковырять пальцем край покрывала.

О-о-о, началось… Маленькая сестренка выросла и нашла себе принца.

– Слушай, Инес… – Я замялся, пытаясь выдавить из себя не «запрись в комнате до тридцати лет», а что-то действительно полезное. – Если ты чувствуешь, что он хороший, это уже неплохо. Но хорошие парни часто оказываются самыми хитрыми манипуляторами.

– Он не такой! – Она вскинула голову, и в ее взгляде блеснула та самая фамильная искра упрямства. – Он… он внимательный. Он не пытается казаться круче, чем есть. И когда мы разговариваем, мне кажется, что он действительно слушает меня.

Я почувствовал, как защитный барьер внутри начинает медленно рушиться под напором ее искренности. Черт.

– Ладно, – выдохнул я, сдаваясь. – Если ты действительно так считаешь… Мой совет: не спеши. Дай ему шанс проявить себя, но не раскрывай все карты сразу. Парни любят… ну, охоту. Если все достается слишком легко, они перестают это ценить. И самое главное… – я замолчал, подбирая слова.

– Что? – Инес подалась вперед.

– Не позволяй ему менять тебя. Если он попытается «подправить» твой характер под себя, шли его к чертовой матери сразу же. Поняла?

Она молча смотрела на меня несколько секунд, а потом вдруг рванулась вперед и крепко обняла меня, уткнувшись лбом в плечо.

– Поняла.

– Ну ладно. – Я с улыбкой похлопал ее по спине. – А теперь иди, пока я не передумал и не запер дверь снаружи.

Инес отстранилась и встала с кровати.

– Спасибо, Деймаки. Ты иногда бываешь полезным.

Она пошла к выходу и уже взялась за ручку двери, когда я окликнул ее:

– Эй, Инес.

Она обернулась.

– Имя у него есть?

Сестренка закатила глаза.

– Не надо. Ты же обязательно попытаешься узнать о нем все. Или отправишь кого-то из охраны, чтобы разобраться.

Я положил руку на свою грудь.

– Обещаю, что не буду.

– Нет, Деймаки. Прости, но я не скажу.

И с этими словами Инес захлопнула дверь, выпорхнув из моей комнаты как бабочка.

Я остался в тишине, раздумывая о том, что все подозрения после разговора с Инес крутились только вокруг чертового Димитриса.

* * *

Родители вернулись ровно за два часа до того, как нам предстояло ехать в собор на репетицию венчания.

Папа выглядел расслабленным, что удивило меня. Они с мамой вошли в дом, с улыбками о чем-то переговариваясь, а затем велели слуге приготовить на веранде традиционный горный чай и крепкий эллиникос – греческий кофе с густой пенкой-каймаки.

– Нам всем нужно немного выдохнуть перед этим марафоном в соборе, – произнесла мама.

Мы вышли на террасу, где до нас доносился запах цветущего в саду жасмина. Родители звали и Анархию, но она отказалась присоединяться. Видимо, до сих пор приходила в себя после обнимашек.

Слуга вскоре принес поднос. На нем дымились чашки с прозрачным янтарным чаем, в который мама сразу добавила ложку густого тимьянового меда и дольку лимона, и стояли крошечные чашечки с кофе, к которым полагался обязательный стакан ледяной воды. В центре стола красовалась вазочка с «десертом в ложке». Это была старая традиция нашего дома: сладкое перед важным событием, чтобы и само событие прошло «гладко».

– Деймос, – заговорил отец сухим, грубым басом, что не предвещало ничего хорошего.

Инес замерла, понимая, о чем пойдет речь.

– Сынок, – повторил папа уже мягче, не глядя на меня и медленно помешивая свой кофе. – Данай доложил мне о твоем вчерашнем состоянии. Если бы медики опоздали всего на какие-то жалкие десять минут, сегодня мы бы вместо собора ехали на кладбище. Ты мог попросту не дожить до этого утра.

Мама поджала губы, но ничего не сказала. Я заметил лишь, как дрогнули ее пальцы.

– Еще мне звонила Римма, – продолжил отец. – Это ведь она привезла тебя домой. Она сказала мне, что ты устроил целое представление в «Аттике». Римма спасла тебе жизнь. Мы с матерью чуть с ума не сошли, когда она позвонила нам.

Мама нежно коснулась моей руки.

– Мы любим тебя, сынок, – тихо произнесла она. – Но смотреть, как ты медленно уничтожаешь себя, – это выше наших сил. Вчерашнее… это был предел. Ты мог… умереть. И ради чего? Ради еще одной бутылки? Это ведь все серьезно, Деймос!

Я почувствовал, как в горле встал горький ком. Тимьяновый мед, который мама добавила в чай, внезапно показался мне горьким и отвратительным. Я поднял голову, встречаясь со взглядом отца, на лице которого застыл ужас человека, который едва не потерял самое дорогое.

– Не вижу никакого смысла оттягивать неизбежное, – безразлично бросил я. – К чему все эти спектакли, если вы жените меня на Анархии как раз потому, что я могу отдать концы в любую секунду?

Инес опустила глаза, нервно сжимая чашку с чаем. Отец тяжело вздохнул.

– Спектакли? – Он повторил это слово так, будто оно обожгло ему язык. – Значит, вот как ты это видишь. Как передачу дел перед ликвидацией?

Мама резко отвернулась, глядя на цветущий жасмин, однако я заметил, как судорожно поднялись ее плечи.

– Мы выбрали Анархию, потому что она достаточно сильна, чтобы вынести твой характер, и достаточно умна, чтобы править вместе с тобой, если… – папа запнулся, не в силах произнести это вслух, – если ты не найдешь в себе сил остановиться. Но это не значит, что мы списали тебя со счетов, Деймос. Ты мой сын. Моя плоть и кровь. И видеть, как ты превращаешься в живой труп по собственной воле – это пытка, которую я не пожелал бы даже врагам.

– Хватит, – тихо прошептала Инес. Ее голос дрожал. – Деймаки, пожалуйста… замолчи. Ты делаешь это специально. Тебе нравится причинять им боль, чтобы оправдать то, что ты делаешь с собой.

Я лишь криво усмехнулся, глядя на густую пенку-каймаки в ее маленькой чашечке.

– Анархия – твой шанс, сынок, – заговорила мама надтреснуто. – Последний шанс зацепиться за реальность, за ответственность. Мы надеялись, что брак заставит тебя повзрослеть… Мы требуем от тебя многого, потому что мир не прощает слабости таким, как мы, – сказала она почти с мольбой. – Но никакая репутация и никакие союзы не стоят твоей жизни. Пожалуйста, Деймос. Сегодня в соборе… просто будь с нами. Хотя бы ради того, чтобы мы знали, что наш сын все еще здесь.

Я принял в плетеном кресло другую позу, чувствуя, как горячая керамика чашки греет ладони.

Инес сидела напротив меня, задумчиво помешивая свой кофе, и время от времени поглядывала на экран телефона, лежащего на ее коленях.

– Деймос, подумай о том, что мы сказали, – произнес отец. – Пока нам не пришлось прибегать к крайним мерам.

– Женитьба уже является крайней мерой, – подметил я.

Папа проигнорировал мою нападку и добавил:

– Надеюсь, ваши отношения с Анархией идут на лад?

Я заставил себя улыбнуться и сделал глоток чая.

– Вполне. Сейчас, например, представляю, как буду уворачиваться от своей невесты, когда поцелую ее, а она решит дать мне за это по зубам.

– Мы решили, что поцелуй будет лишним, – произнесла мама. – Пока вы, так скажем, не в ладах.

– О, правда? Мне не нужно будет целовать ее? Значит, на свадьбе совсем не будет ничего интересного?

Отец не стал продолжать разговор в этом русле, уже привыкший к нашей с Анархией взаимной неприязни. Вместо этого перевел внимание на дочь.

– А как ты провела день, Инес?

Сестренка вскинула на меня взгляд, в котором на мгновение промелькнула паника, но тут же скрылась за маской безразличия.

– Отлично. Играла в теннис с Делией. А сейчас предвкушаю, как буду наблюдать за репетицией в соборе. Я уверена, что нам всем будет весело… Ну, кроме Деймаки и Рии, конечно же.

Мама мягко коснулась ее руки.

– Не нагнетай, милая. Я все еще надеюсь, что все пройдет без скандалов.

Я усмехнулся. Анархия не может без скандалов.

И вот так мы сидели вчетвером, слушая стрекот цикад и далекий гул города, и на мгновение мне действительно показалось, что все будет в порядке.

А уже через два часа, приготовившись, мы уже ехали в главный кафедральный собор Элладской православной церкви.

Я сидел на заднем сиденье, между окном и Анархией, соприкасаясь с ней плечом. С другой стороны от нее примостилась Инес, которая старательно делала вид, что ее очень интересует вид из окна, хотя она наверняка думала о своем этом «парне», о котором рассказала мне утром.

– Как ты себя чувствуешь, моя будущая жена? – усмехнулся я, закинув руку на сиденье за спиной Анархии. – Уже предвкушешь, какие трогательные слова я подготовил для банкета?

– Знаешь, Деймос, – подала она голос в ответ, когда мы проезжали ярко освещенную площадь Синтагма, – пока я готовилась, я вспоминала твое жалкое состояние вчера ночью, и мне даже почти расхотелось тебя душить. Но сейчас ты снова нарываешься.

Она сидела, закинув ногу на ногу, в черном коротком платье. А вот руки… Я давно заметил, что Анархия вечно их прятала либо под перчатками, либо под длинными рукавами. Эта деталь была любопытна. Сейчас она сидела в аккуратных перчаточках.

– В любом случае, сдерживай свои порывы, Хаос, – отозвался я, глядя на ее профиль. – В соборе будут свидетели. Если я упаду замертво перед священником, это испортит маме всю эстетику церемонии.

– А если я сделаю это изящно, – она повернула голову ко мне, в полумраке салона ее глаза блеснули холодным блеском, – все подумают, что ты просто потерял сознание от счастья.

Инес сбоку издала какой-то неопределенный звук – то ли смешок, то ли стон отчаяния.

– Вы двое – просто катастрофа, – пробормотала сестра. – Хотя бы на репетиции ведите себя нормально. Сможете подержаться за руки хотя бы минуту? При этом не пытаясь сломать друг другу пальцы.

– Зависит от того, насколько крепко он будет меня держать. – Анархия перевела взгляд на мои руки. – Учти, Деймос, если ты сожмешь мою ладонь слишком сильно, я всажу тебе шпильку в подъем стопы прямо перед епископом.

Машина вырулила на площадь, и перед нами выросла громадина Митрополи. Подсвеченный снизу собор выглядел до смешного пафосно для нашего мероприятия. С золотой мозаики над входом на съезжающиеся кортежи взирала Богородица с тем самым каменным спокойствием, которое так обожают в моей семейке. И которое меня сейчас дико бесило. Вся эта помпезность с колокольнями была явным перебором.

Не успела машина еще притормозить, как я заметил движение у подножия широких мраморных ступеней. Вспышки камер Сумерки начали разрезать вспышки камер. Папарацци. Конечно. Весть о том, что Аргиры приехали на репетицию венчания, разлетелась по Афинам быстрее, чем слухи о моем вчерашнем позоре.

Отец, сидевший на переднем сиденье, обернулся к нам.

– Мы на месте. Прошу вас обоих: оставьте свои мечи в машине. Сегодня мы просто репетируем шаги. Никаких драм. И помните: за пределами этого салона нет «вас», есть только будущие супруги, на которых смотрит вся Греция.

Анархия нацепила на лицо свою самую невинную и фальшивую улыбку.

– Конечно, кириос Аргир. Мы будем само очарование.

Она вышла из машины первой и на мгновение замерла под прицелом объективов, глядя на высокие двери собора. Но уже через секунду Анархия поправила волосы безупречным жестом и обернулась ко мне, едва заметно сузив глаза. Для прессы это выглядело как любящий взгляд, а вот для меня как угроза расправой. Она снова превращалась в ту самую фурию, которая собиралась превратить мою жизнь в ад.

– Ну что, – бросила она сквозь зубы, когда я оказался рядом. – Пойдем учиться имитировать любовь. И не рухни прямо на пороге.

Я поправил пиджак, стараясь игнорировать выкрики журналистов, которые сыпались со всех сторон:

– Деймос, как ваше самочувствие?

– Анархия, это правда, что платье от Селии Критариоти10[1]?

Папа выругался сквозь зубы, не меняя при этом величественного выражения лица.

– Деймос! Как вы прокомментируете вчерашний инцидент? – выкрикнул кто-то из толпы.

– Правда ли, что венчание под угрозой?

Охрана уже выстроила живой коридор, сдерживая толпу. Я начал подниматься по ступеням, чувствуя, как свет прожекторов выжигает остатки моей уверенности. Каждый шаг отдавался гулким эхом в голове, а лик Богородицы над входом становился все более суровым по мере того, как мы приближались ко входу храма.

Внутри нас ждал полумрак, запах векового ладана и епископ, хорошо знакомый моей семье. Еще здесь был Никандр Палладис. И его люди, в числе которых присутствовал и Димитрис.

– У меня есть шанс уговорить священника провести обряд экзорцизма вместо венчания? – парировал я, оказыаясь рядом с Анархией. – Или не стоит, ведь он наверняка в ответ скажет, что против тебя даже святая вода бессильна?

Наши родители уже обменивались дежурными поцелуями и светскими любезностями позади нас, создавая фон «идеального союза».

– Проходите, дети, – скомандовал Никандр. – Епископ ждет.

Огромные иконы и золотые оклады мерцали в полумраке, а наши шаги гулко отдавались от высокого свода. Это место внушало трепет, но между мной и Анархией воздух весь искрился от напряжения.

Епископ, старик с густой седой бородой, кашлянул. Звук эхом разлетелся под куполом, заставив родителей замолчать.

– Подойдите ближе, дети мои, – произнес он, и мы двинулись к алтарю. – И начнем.

Я краем глаза заметил, как Никандр Палладис довольно кивнул. Он стоял у колонны, сложив руки на груди, и его присутствие как будто даже давило на меня. Димитрис и остальные Церберы Палладиса рассредоточились по периметру. Димитрис не сводил взгляда с Инес, и это лишь подтверждало мои подозрения о том, что сестренка запала именно на этого хмурого дружка моей невесты. Даже не знаю, стоит ли делиться этим с Анархией.

С самого начала мне казалось, что она к нему неравнодушна. Но после того, что случилось утром, когда я обнял ее, я теперь был уверен: эта ледяная глыба вообще не умеет любить.

– Начнем с обручения, – произнес епископ, вырывая меня из раздумий. – Завтра кольца будут ждать здесь, на Евангелии. Сначала вас благословят ими, затем ваш кумбарос11[1] трижды поменяет их на ваших пальцах. – Он повернулся к нашим отцам и добавил задумчиво: – Думаю, это…

Мой отец отмахнулся:

– Кумбаросом будет мой брат, так что пропустим эту сцену в репетиции. Я договорился.

Брат? Для этого папа ездил к дяде Паисию? Чтобы просто договориться о том, что он станет шафером на нашей свадьбе?

Кажется, когда Анархия это услышала, ей полегчало.

Епископ кивнул и снова взглянул на нас. Он подозвал своего помощника, и тот прибежал с двумя искуственными свечами. Епископ протянул нам их, и мы взяли свечи в руки.

– До самого конца службы вы будете держать их в руках. А теперь протяните правые руки.

Я замялся на долю секунды, но Анархия сама схватила мою ладонь своими холодными пальцами.

– Не спи, – прошипела она. – Можешь даже не представлять, как бежишь к алтарю с кем-то другим.

– О да, вместо этого я лучше представлю, как в день свадьбы произойдет землетрясение, и этот собор поставит жирную точку в нашей церемонии, – ответил я, глядя ей в глаза.

Епископ старался игнорировать наше ворчание, равно как и родители. Наши отцы стояли чуть поодаль, рядом друг с другом, о чем-то моментами перекидываясь парой фраз. Они смотрели на нас как на удачный бизнес-проект, который наконец-то прошел стадию согласования. Вот только во взгляде Никандра мелькнула жалость. Уверен, жалость ко мне: он ведь лучше всех знал, как несладко мне придется с его дочерью.

– Теперь – само венчание, – монотонно вещал старик, соединяя наши правые руки и накрывая их епитрахилью12[1]. – С этого момента и до конца службы вы не разнимаете рук. Это символ вашего единства. – Он поправил очки и заглянул мне в лицо. – Когда вас спросят, добровольно ли ваше желание и не обещались ли вы другой, вы ответите «Да». Четко и ясно. Чтобы у свидетелей и Бога не возникло сомнений.

– Я могу отрепетировать это с разной интонацией? – съязвил я. – У меня есть вариант «Да» с привкусом обреченности и «Да» в стиле «у меня нет выбора.

– Деймос, – устало протянула мама с другой стороны зала, а Инес рядом с ней захихикала.

– Просто скажи это слово. – Анархия сжала мою ладонь так сильно, что ее ногти впились мне в кожу. – У меня нет времени с тобой возиться.

Епископ вздохнул и указал на две серебряные короны, соединенные длинной белой лентой.

– После колец и согласия – возложение венцов. Кумбарос трижды перекрестит их над вашими головами. Вы станете царем и царицей своего дома. Помните: ленту рвать нельзя. Она ваша связь. Затем вы трижды отхлебнете вина из общей чаши.

– С этим проблем не будет, – заверил я.

– А затем Танец Исаии. Самое важное. – Старик взял нас за соединенные руки и потянул вперед. – Обход вокруг аналоя, трижды. Идите медленно. Это ваш путь жизни. И помните о благочестии.

Мы начали движение по кругу. Тяжелый запах ладана уже забил мне легкие, а убийственный взгляд Анархии лишь повышал градус напряжения.

Но одно меня позабавило.

Я знаю про нашу греческую забаву с наступанием на ногу жениху во время чтения слов «и жена да убоится своего мужа». Считается, что та, кто успеет раздавить туфлю супруга в этот момент, будет главной в доме. Кажется, Анархия точно решит закрепить право на лидерство таким образом.

– Даже не думай об этом, Хаос, – усмехнулся я. – Я не позволю тебе топтать мои дорогие туфли. Знаешь, сколько я за них заплатил?

– Не велика трагедия, – так же тихо отозвалась она. – Я все равно напомню, что ты будешь ходить у меня под каблуком.

– Дети, благочестие! – строго напомнил епископ, заметив наше копошение. А потом, немного осмотрев нас, добавил: – Нам все же нужна замена кумбароса, чтобы держать венцы, кириос Аргир.

– О, давайте я! – весело окликнулась Инес.

Никто не стал перечить. Родители с улыбками лишь проводили ее взглядами, и моя сестра, схватив короны, вторглась в наш обход. Она пошла следом, высоко держа над нашими головами венцы, и для этого ей приходилось становиться на носочки. Она всегда была маленькой.

Наконец мы завершили третий круг и остановились. Инес отошла в сторонку, не прекращая с улыбкой наблюдать за репетицией.

– В конце, когда я сниму венцы, – продолжал епископ, – я разделю ваши руки. Это единственный раз за всю службу, когда я это сделаю. После этого вы одно целое перед Богом и законом. – Он сделал небольшую паузу, а потом добавил: – У вас остались вопросы, дети мои?

– Только один. – Я посмотрел на Анархию, чье лицо в полумраке собора казалось маской древнегреческой богини мести. – Если невеста решит заколоть жениха прямо у алтаря, это считается нарушением ритуала или частью семейных традиций?

Никандр, стоявший в тени колонны, коротко и сухо рассмеялся.

– В нашей семье, Деймос, – подал голос мой будущий тесть, – это считается «непримиримыми разногласиями». Но я бы на твоем месте не беспокоился. Анархия предпочитает более изысканные способы.

Она медленно повернула голову к отцу, затем снова ко мне. В ее удивительно красивых глазах был все тот же холод, который мог бы заставить зубы застучать, если бы не мой внутренний огонь.

– Репетиция закончена, – отрезала она, резко вырывая свою руку из моей.

Мягкий, но властный голос епископа остановил ее уже на втором шаге.

– Не так быстро, дочь моя. Репетиция движений закончена, но таинство – это ведь не только шаги по кругу.

Старик снова жестом подозвал помощника, который вынес на подносе простую серебряную чашу.

– В день вашей свадьбы внутри будет вино. – Епископ перевел взгляд с Анархии на меня. – Общая чаша. Вы отхлебнете из нее трижды. Это старая традиция, напоминающая о том, что отныне у вас один сосуд на двоих. Так что если один из вас решит подмешать в него яд, он выпьет его вместе с другим.

Мой отец одобрительно кивнул, выходя из тени колонны.

– Мудрые слова, – произнес он, поправляя манжеты дорогого пиджака. – Нам с Никандром нужно обсудить детали приема. Оставим вас здесь. Епископу нужно еще пару минут вашего внимания, чтобы объяснить порядок выхода.

– Инес, – подозвала мою сестренку мама. – Пойдем со мной. Нужно ответить на вопросы папарацци.

Инес бросила печальный взгляд на Димитриса, который не сдвинулся ни на сантиметр со своего места, но все же пошла за ней.

Папа бросил на меня короткий взгляд, в котором читалось: «Не испорти все в последний момент», – и они вчетвером направились к массивным дверям собора. Тяжелые створки захлопнулись, оставив нас в компании епископа, Церберов наших отцов и бесконечных ликов святых, взиравших на нас со стен.

– Подойдите к солее. – Епископ указал на возвышение перед алтарем.

Анархия неохотно подчинилась, и мы встали перед золотыми вратами.

– Вы стоите здесь, в центре мира, который строите сами, – начал старик, но его голос теперь звучал тише, только для нас. – В день свадьбы здесь будет толпа. Будут вспышки камер, шепот родных и льстивые улыбки друзей. Но сейчас посмотрите друг на друга. Без свидетелей.

Я повернулся к ней. В полумраке собора ее кожа казалась еще темнее, только глаза оставались такими же яркими. Она же смотрела на икону Богородицы, игнорируя мое присутствие.

– Посмотри на него, дочь моя, – мягко приказал епископ.

Она медленно перевела взгляд. В этой девчонке, черт возьми, не было ни капли того смирения, которого требовал этот храм.

– Что ты видишь? – спросил епископ меня.

– Я вижу сделку, скрепленную печатью, – ответил я честно, не сводя с нее глаз. – И лед, который не по силам растопить даже мне.

– А ты, дитя мое?

Анархия едва заметно прищурилась.

– Я вижу того, кто думает, что огонь – это его сила. Но он забывает, что огонь гаснет, когда заканчивается кислород. Я буду его кислородом. Я буду решать, когда ему гореть, а когда задохнуться.

Епископ печально вздохнул и сложил руки на животе.

– Тяжелый союз. Но иногда именно в столкновении двух стихий рождается нечто нерушимое. Останьтесь здесь на пять минут. В тишине. Подумайте о том, что скоро эти стены станут свидетелями клятвы, которую нельзя отозвать.

Он развернулся и медленно побрел вглубь алтаря, оставив нас одних, не считая охраны вокруг и Димитриса.

Тишина навалилась мгновенно. Было слышно только потрескивание свечей и наше дыхание.

– Пять минут, – нарушил я молчание. – Как думаешь, этого времени хватит, чтобы ты успела проклясть меня до седьмого колена?

Она меня проигнорировала.

Я смотрел, как она отходит к колоннам, и невольно усмехнулся. Анархия могла вырывать руку сколько угодно, но бюрократическая машина нашего союза уже набрала такую скорость, что остановить ее не смог бы даже взрыв в этом соборе.

С точки зрения государства мы станем мужем и женой в ту секунду, когда епископ снимет с нас венцы. А чтобы этот день настал, нашим адвокатам и секретарям пришлось собрать целую гору бумаг.

Сначала были свидетельства о крещении. Мы оба – православные, чистокровные греки, и в этом плане все было гладко. Если бы Анархия была иностранкой или принадлежала к другой конфессии, ее бы ждало миропомазание и принудительное принятие нашей веры.

Затем пресловутое Pistopiitiko Agamias13[1], справка о безбрачии из наших родных приходов. В нашем мире это было гарантией безопасности. Триумвират не прощает тайных жен или забытых детей на стороне. Нерасторгнутый брак одного из нас мог бы обрушить этот альянс, превратив слияние капиталов в кровавую вендетту. И в этом вопросе мы оба были чисты перед законом.

Но самым ироничным мне казалось объявление в газете. По закону мы обязаны были опубликовать извещение о предстоящем венчании за несколько недель. Для обычных людей это традиция, а для нас – декларация войны и мира одновременно. Наш союз был напечатан в «Катимерини14[1]», и каждый наш враг, каждый конкурент теперь знали, что наши семьи объединяются. Это было официальное предупреждение всему криминальному миру.

И наконец, разрешение из архиепископии. Последняя печать на нашем контракте.

Я перевел взгляд на епископа. Старик наверняка знал, что за каждой из этих справок стоит не только вера, но и кровь, и огромные деньги. Но он молчал, принимая правила игры. Для него мы были «детьми божьими».

Я посмотрел на Анархию, стоящую в тени.

– Еще не придумала способ свалить? Все справки собраны, Хаос. Объявление в газете уже почти пожелтело на полках. Архиепископ поставил свою подпись. Юридически ты уже наполовину принадлежишь нам. Осталось только дождаться, когда через три дня эту сделку скрепят официально.

Она повернулась ко мне.

– Когда они успели? – спросила Анархия впервые не враждебным тоном.

– Ну, насколько я знаю, наши отцы решили поженить нас еще месяц назад.

Ее лицо на мгновение исказислось в удивлении, но почти сразу снова приняло маску спокойствия, которое было свойственно этой девушке.

– Месяц, – повторила она. – Значит, пока я занималась делами в Лондоне, мой отец уже вызвал свидетелей и поклялся перед Богом в моей «чистоте»?

Я сделал шаг к ней.

– Твое Pistopiitiko Agamias было подписано ровно через два дня после того, как наши отцы закрыли сделку по расширению северных терминалов. – Я усмехнулся, глядя, как в ее глазах вспыхивает понимание. – Свидетели подтвердили, что ты не замужем, а мой отец подтвердил, что я единственный способ превратить твоего отца из Полемарха в полноправного члена семьи. Все законно, Хаос. Даже те двое парней из твоего прихода, что ставили подписи, знали, что если они откажутся, их собственные свидетельства о смерти будут напечатаны в той же газете, что и наше объявление о браке.

Анархия медленно подошла к аналою, на котором лежало тяжелое Евангелие в серебряном окладе. Она коснулась его кончиками пальцев, словно искала в нем опору.

– Они подготовили все, – прошептала она. – Справки о крещении, газетные утки, разрешения архиепископии… Вы создали бумажную клетку и назвали ее святым таинством.

– Не согласен. – Я остановился прямо за ее спиной. Признаться честно, мне почему-то нравилось стоять к ней так близко и смотреть на нее. Несмотря на то, что она явно доминировала во всех наших стычках, я все же был выше ростом и имел возможность смотреть на нее сверху вниз. Хоть что-то мне досталось. – Для тебя это явно не клетка. Через три дня ты перестанешь быть просто дочерью Полемарха и Эпархом. Ты станешь членом нашей семьи, верхушки. И получишь очень много власти. Разве тебе это не нравится?

Она резко обернулась, и ее лицо оказалось очень близко ко мне.

– Думаешь, мне нравится то, что меня делают твоей нянькой?

Я ухмыльнулся и выдал:

– Мамочка нравится мне больше.

– Не думала, что тебя привлекает инцест.

Это меня возмутило.

– Ты сама назвала себя моей мамочкой, на минутку!

– Я не вкладывала в это ничего пошлого, – спокойно ответила она.

– О, так теперь мы заговорили о подтекстах? – Я скрестил руки на груди, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля над ситуацией. – А я думал, ты признаешь только сухие факты, Хаос.

Ее взгляд скользнул по моему лицу.

– Факт в том, что ты ведешь себя как ребенок, которому подарили новую сложную игрушку. Мой отец отдал тридцать лет жизни твоему роду не для того, чтобы я тратила свои лучшие годы, вытирая тебе нос и напоминая о необходимости надеть галстук на встречу с Симвулосом.

– Ой, да перестань ты вести себя как директор школы, – прошептал я. – Попробуй стать невестой. Хотя бы на три дня.

Анархия чуть склонила голову набок.

– Тебе пора запомнить, – выдохнула она. – У нас на кону жизни, влияние и миллиарды евро. А ты все еще застрял в возрасте трудного подростка.

– Может и так. И у трудных подростков слишком много лишней энергии, полное отсутствие границ и патологическая тяга к экспериментам.

Она выгнула бровь. Я продолжил говорить:

– Мне интересно… Когда через три дня двери нашей спальни закроются и мы останемся наедине, ты продолжишь читать мне лекции? Или мне все же стоит подготовиться к практическим занятиям? Знай, что я планирую быть просто ужасным мальчиком.

Я заметил, как пальцы Анархии на мгновение до белизны сжались на серебряном окладе Евангелия.

– Ты даже не представляешь, сколько способов заставить тебя замолчать у меня есть, – выдала она. – И поверь, ни один из них не включает в себя те влажные фантазии, которые ты сейчас крутишь в своей пустой голове.

Я наслаждался этим моментом.

– А вот тут я бы поспорил. Некоторые способы заставить замолчать мои любимые. Особенно те, где используются губы.

Она молча смотрела на меня секунду, а затем просто закатила глаза и отстранилась.

– Ты безнадежный идиот, Деймос. Постарайся хотя бы из уважения к Богу не думать здесь тем, что у тебя в штанах.

Она развернулась и пошла к алтарю своей идеальной походкой. А я смотрел ей в спину, смакуя послевкусие нашей стычки.

Никогда бы не подумал, что чье-то презрение может быть таким возбуждающим.