Шелковый хаос

29.

Анархия

Я резко ударила по тормозам, останавливаясь прямо перед массивными ступенями отцовского особняка, и заглушила мотор.

Руки еще долго сжимали руль, так что мне пришлось буквально заставить себя разжать пальцы по одному.

Я прикрыла глаза. В голове набатом бился голос Деймоса, его чертовы подозрения, которые он так безжалостно озвучил. Этот ядовитый гвоздь сомнений, который мой муж вбил мне в череп, теперь отравлял меня изнутри, разъедая все, во что я верила.

К горлу подступала тошнота. Я была готова вырвать прямо здесь и сейчас.

Пусть мой муж окажется параноидальным придурком. Пусть он ничего не смыслит в делах империи, которую построила его собственная семья. Пусть это будет лишь его больная фантазия.

Мой отец – жестокий человек, да. Это всегда было так, и отрицать смысла нет. Он безжалостное чудовище для врагов Аргиров. Я выросла в этом мире и никогда не питала иллюзий насчет того, чья кровь течет в моих венах.

Но он – мой отец. В детстве он качал меня на коленях, чуть позже учил стрелять из моего первого пистолета, затем убирал конкурентов, если они хотя бы косо смотрели в мою сторону. Он не мог отдать приказ убить меня. Не мог приказать своему лучшему человеку вспороть мне живот.

«Димитрис просто сорвался с цепи. Спятил. Его нанял один из наших врагов» – мысленно повторяла я эту мантру, словно молитву. Мне нужно было услышать это от папы. Мне нужно было посмотреть в его глаза и увидеть там ярость от предательства Димитриса, а не подтверждение своего собственного.

Сделав глубокий вдох, я распахнула дверцу и вышла из машины. Охрана на входе тут же вытянулась по струнке.

– С возвращением, кирия Аргир, – почтительно кивнул старший смены.

Я взлетела по ступеням вверх и толкнула тяжелые двери. Знакомый запах родного дома ударил в нос, на секунду вернув меня в детство. Коридоры казались бесконечными. С каждым шагом, приближавшим меня к кабинету отца на втором этаже, сердце ухало о ребра все сильнее.

Пожалуйста, – мысленно умоляла я. – Пусть Деймос будет неправ. Пусть это будет ложью.

Если же нет… Если заказчиком моего несостоявшегося убийства был человек, чью фамилию я носила до замужества… Я не знала, как буду с этим жить.

Едва мне удалось наконец дойти до двери, как вдруг она распахнулась, и наружу вышел Евгений Цангари. Я инстинктивно отшатнулась, удивленная его присутствием здесь.

– Анархия? – удивился он не меньше. – Рад видеть тебя.

Я решила проигнорировать его, обойти и ворваться к отцу, но он внезапно преградил мне путь.

– Твой отец сейчас занят и не желает никого видеть. Зайти как-нибудь в следующий раз.

Мой взгляд скользнул по его лицу, считывая этот снисходительный, покровительственный тон. Раздражающий. Времени на вежливые расшаркивания и пустую болтовню у меня не было.

Я не стала с ним спорить.

Сделав короткий, неуловимо быстрый выпад вперед, я со всей силы, вложив в движение всю свою сдавленную ярость, впечатала свой лоб ему прямо в переносицу.

В тишине коридора раздался хруст хрящей. Вспышка ослепительной боли прошила мой собственный череп, перед глазами на долю секунды взорвались белые искры. Я тут же почувствовала, как горячая, густая кровь толчком хлынула из ноздрей, заливая губы, подбородок и капая на ткань моей одежды. Во рту мгновенно появился резкий металлический привкус.

Евгений сдавленно взвыл, отшатнулся назад и согнулся пополам, судорожно хватаясь обеими руками за разбитое лицо. Сквозь его пальцы ручьем полилась багровая жижа. Все его самодовольство испарилось в ту же секунду, сменившись шоком и скулежом.

– С дороги, – процедила я, сплевывая кровавую слюну прямо ему под ноги.

Не дожидаясь, пока он придет в себя, я рывком распахнула двери кабинета обеими руками и переступила порог.

Я стояла в дверях – окровавленная и с пылающими ледяной яростью глазами, игнорируя пульсирующую боль в центре лица и саднящий шрам на животе. Железная наследница своего отца, пришедшая за правдой.

Отец, сидевший за своим массивным столом из красного дерева, медленно поднял на меня взгляд. Его глаза на секунду расширились при виде моего окровавленного лица, но я опередила любые его вопросы:

– Я хочу знать все. И ты скажешь мне правду.

– Анархия, что с тобой случилось?

– Это неважно! – бросила я, небрежно размазывая кровь по щеке тыльной стороной ладони грубым жестом. – Я здесь не за этим.

Отец нахмурился. Его взгляд на секунду метнулся за мою спину, в коридор, откуда уже доносились жалкие стоны Цангари, а затем снова сфокусировался на мне. Он отложил ручку на подставку.

– Сядь, – приказал он и потянулся к интеркому на столе. – И вытри лицо. Охрана, уберите Евгения в медблок и…

– Папа! – Мой голос сорвался на хриплый крик, эхом отразившись от высоких потолков.

Я шагнула вперед и оперлась испачканными в крови руками о край его безупречно чистого стола, нависая над ним. Отец медленно убрал руку от интеркома.

– Димитрис, – произнесла я, и от одного этого имени шрам на животе дернуло фантомной болью. – Где он сейчас?

– А в чем дело, дочка?

– Пожалуйста… Не ври мне. Скажи мне сейчас правду, пап…

Сердце колотилось в глотке, мешая глотать. Мне было страшно услышать ответ, но отступать было некуда.

Отец молчал. Тишина в кабинете как будто хотела добить меня. Я буквально чувствовала ее тяжесть на собственных плечах.

Он смотрел на меня. Не на разбитое лицо, не на перепачканную одежду, а прямо в глаза, туда, где за толстой броней цинизма и жестокости сейчас билась в истерике испуганная маленькая девочка, боящаяся услышать, что родному отцу она оказалась не нужна.

После смерти мамы мы разучились любить нормально. Наша привязанность измерялась пулями, выпущенными во врагов друг друга, и контрактами, скрепленными кровью.

Отец плавно поднялся со своего кресла. Потянувшись во внутренний карман идеально скроенного пиджака, он достал темно-синий шелковый платок, протянул руку и жестким, почти грубым движением прижал шелк к моему разбитому носу.

– Прижми и держи, – велел он сухо.

Я перехватила платок окровавленными пальцами, но не отвела взгляд.

– Ты не ответил.

Папа тяжело оперся костяшками пальцев о стол, нависая надо мной в ответ. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на оскорбленную гордость, смешанную с извращенной нежностью.

– Что ты натворила вчера? Что за фокусы ты выкинула без моего ведома?

Мне захотелось начать биться головой об стену.

– Это не имеет никакого отношения к нашему разговору, – начала я, но он ударил вдруг по столу рукой и выпрямился.

– Ты забыла о главном правиле?! Не действовать, пока я не разрешу! Особенно, когда дело касается таких людей, как Орестис Веньерис!

– Он был в сговоре с турками, – начала оправдываться я. – Сотрудничал с ними. И он причастен к исчезновению Архонтов. Помог все это организовать.

– Мне все равно! Ты должна была сообщить сперва мне!

Меня настораживало то, как он нервничал. Вспомнился тот день, когда я помогла Эррасу разобраться с Йорго и портом в Пирее. Тогда отец тоже злился, когда я проникла на чужую территорию – территорию Дома Посейдона – и беседовала с их информатором, хотя у нас есть четкое правило – не выходить за пределы своего Дома.

Но сейчас папа злился иначе.

Я напряглась и соврала:

– Там был Димитрис. Вот почему мне нужно знать, где он сейчас. Димитрис, кажется, скрывает от тебя что-то.

Отец обошел стол и подошел ко мне.

– Ты всегда была упрямицей, Анархия. И любила лезть туда, куда не следует.

Я нахмурилась.

И тут папа внезапно коснулся моего живота – именно там, где у меня затягивалась рана. Я моментально отшатнулась.

– И этот урок тебя тоже ничему не научил, – подытожил он.

Воздух превратился в битое стекло и застрял у меня в трахее.

Я уставилась на то место, которого он только что коснулся, а затем медленно подняла на него глаза.

Отец отошел от меня и направился к двери, чтобы закрыть его. Мне понадобилось больше вечности, чтобы завладеть собственным языком и подать голос:

– Так это правда…

Он невозмутимо обернулся.

– Да, дочка. Все правда. Но тебе не нужно было узнавать об этом сейчас.

Я сглотнула.

– Ты велел Димитрису убить меня…

Тут папа поднял на меня неодобрительный взгляд и зло нахмурил брови.

– Нет. Конечно, нет. Он должен был просто ранить тебя, чтобы ты оставалась в стороне, пока все не закончится, и не лезла в эпицентр событий.

Он отвернулся и подошел к окну, выглядывая наружу, как будто ждал кого-то.

– Что не закончится? – спросила я громко. – О чем ты говоришь?

– О смене власти, Анархия, – ровным тоном ответил отец, глядя на подъездную дорожку. – Дому Зевса пора обзавестись достойным Архонтом.

Мой желудок скрутило ледяной судорогой.

Деймос оказался прав.

– Ты продал Триумвират… – прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Ты предал свою клятву и отдал Архонтов на растерзание туркам?!

Отец резко развернулся, в его глазах блеснули искры злости.

– Это мне говоришь ты? Когда это в тебе проснулась любовь к Аргирам?

– Любовь к ним тут не причем! Это предательство. Самое подлое, что может сделать человек.

– В этом ты не права, дочка, – жестко оборвал он. – Не беспокойся, они в порядке, их никто не тронет. До тех пор, пока мы все не закончим здесь.

– Что не закончите? Кто не закончит?!

– Когда дело останется позади, мы подстроим нападение турок на мой дом. А спасение Архонтов устроишь ты. Так мы выйдем сухими из воды. Я все предусмотрел.

Я чувствовала одновременно и жгучую растерянность, и ужас от раскрывшейся правды. Почти все встало на свои места. И предположение Деймоса оказалось правдивым.

Поверь не могу…

Я беззвучно открыла рот ровно в тот момент, когда за приоткрытым окном вдруг послышался шум мотора. Во двор заехало несколько машин.

Отец выглянул наружу и довольно кивнул.

– Я позаботился о том, чтобы ты не вмешивалась и оставалась в своей постели, но ты вечно лезешь на рожон. И раз так, можешь лично все лицезреть.

Прошло всего пара минут, когда двери за моей спиной распахнулись, и в кабинет вошел Димитрис. У меня пересохло во рту при одном виде него.

– Анархия, – учтиво поклонился он, затем, как ни в чем не бывало, обратился к моему отцу: – Памир уже здесь. Впустить его?

Тот кивнул:

– Да, впускай.

Тогда Димитрис отступил в сторону, освобождая проход.

Первым порог перешагнул высокий мужчина с абсолютно ничего не выражающим лицом. За ним в кабинет вошли еще четверо крепких бойцов. Затем – пара человек из охраны отца.

Я машинально шагнула в сторону, рассматривая гостей и убирая платок с лица. И сразу поняла, кто явился. Турки.

Тот, что шел впереди, остановился в центре комнаты с деловитым видом, но при этом с противной ухмылочкой, не сулившей ничего хорошего.

– Патрон23[1] шлет свои наилучшие пожелания, – заговорил он на английском. – Покончим же с этим как можно скорее.

И только сейчас он перевел взгляд на меня и выгнул бровь.

– Не думал, что твой кабинет – это проходной двор. Мы с удивлением на твое бесстрашие согласились на условие провести переговоры в твоих личных владениях, однако не думали, что ты настолько опрометчив. Чужие при такой сделке присутствовать не должны.

– Это моя дочь, Памир, – ровно ответил отец, переходя на тот же сухой английский. – И ей будет полезно посмотреть, как творится настоящая история.

Турок смерил меня холодным, оценивающим взглядом, словно я была для него пустым местом.

– Кровное родство – не гарантия тишины, – безразлично бросил он. – Но это твоя территория и твои риски. Вмешиваться не буду. Я здесь не для этого.

Я сверлила его взглядом, пытаясь понять, насколько этот человек может быть опасен. Босс турок не соизволил явиться сам, а послал свою собаку. Трусость в чистом виде.

Памир вернул внимание на отца, фыркнув, окончательно вычеркивая меня из своего поля зрения.

– Бумаги готовы? – перешел он к делу.

– В лучшем виде. – Отец положил ладонь на кожаную папку, лежащую на краю столешницы. – Здесь документы на передачу Восточных доков, безопасные коридоры для вашего транзита и списки купленных людей на таможне. Беспрепятственный выход в Европу, как мы и договаривались с твоим боссом… А теперь ваша последняя часть сделки. Он здесь?

Памир слегка склонил голову вбок.

– Да. Как ты и предполагал, мальчишка рванул за спасением сестренки. Твой человек хорошо поработал.

После сказанного турок обернулся к своим людям и коротко кивнул.

Двое бойцов, стоявших у самых дверей, вышли из кабинета и вошли обратно, на этот раз волоча за собой человека. Его руки были стянуты за спиной пластиковой стяжкой, а на голове болтался плотный тканевый мешок. Пленник глухо зарычал, попытавшись вырваться, но один из конвоиров грубо ударил его тяжелым ботинком под колени, и он с глухим стуком рухнул на ковер прямо перед столом моего отца. В паре метров от меня.

– Снимите, – приказал отец.

Один из турок грубым рывком сдернул мешок.

Воздух в кабинете мгновенно пропал, и я не смогла сделать полноценного вдоха, замерев на месте.

Это был Деймос.

Он со свистом втянул воздух, вскидывая голову. Я увидела рассеченную бровь, кровоподтек на скуле и абсолютно яростные глаза, которые совершенно были ему не свойственны. Во рту у него был туго затянут кляп.

Сперва его взгляд ударил по моему отцу, а затем метнулся ко мне. Я не смогла понять, что именно он чувствовал в этот момент. Было ли увиденное мной страхом или, скорее, чем-то вроде: «Я же говорил, что твой папа злодей! АХА!».

В этом и был весь Деймос.

Мой шок всего за несколько секунд тут же сменился жгучим гневом. Я резко обернулась к отцу.

– Что это значит? Зачем он здесь?!

– Бизнес, Анархия, – ответил отец. – Я же сказал, тебе полезно посмотреть, как устраняют препятствия на пути к власти.

Памир нетерпеливо щелкнул пальцами, нарушая повисшую напряженную тишину. Туркам было плевать на наши семейные драмы.

– Эй, вы, – холодно бросил турок на английском. — Мы не собираемся торчать здесь до утра и ждать, пока хватятся люди твоего босса. Проявляй чертово уважение, грек.

Отец кивнул. Его лицо превратилось в бесстрастную маску. А потом без колебаний раздалось равнодушное:

– Прикончите его.

Один из конвоиров невозмутимо достал пистолет. И в воздухе следом раздался тихий металлический щелчок предохранителя.

В этот миг время остановилось. Разум отключился ровно в ту же секунду, как раздался этот чертов щелчок, уступив впервые за всю мою жизнь место чувствам.

Никто не успел среагировать, когда я рванулась вперед и упала возле своего побитого мужа. Я обхватила Деймоса руками, прижимая его голову к своей груди, и закрыла его собой, оказавшись на линии огня. Турок от неожиданности отдернул пистолет, выругавшись сквозь зубы на родном языке.

– Вы не посмеете! – зарычала я.

Деймос глухо запротестовал сквозь кляп. Его тело дернулось, он попытался оттолкнуть меня, сбросить с себя, убрать из-под прицела, но я вцепилась в него мертвой хваткой.

– Анархия! – рявкнул отец. Его лицо пошло красными пятнами от ярости и полнейшего непонимания. – Что ты творишь?! Отойди от него, живо!

– Нет! – Я вскинула голову, устремив на него пылающий взгляд, не сдвинувшись ни на миллиметр. – Ты не убьешь его.

Димитрис слева от меня напрягся и зашевелился. Турки растерянно переглядывались.

– Ты сошла с ума?! – прошипел отец, делая шаг ко мне. – Отойди! Это приказ!

– Стреляйте в нас обоих! – отрезала я. – Хочешь убить наследника? Давай. Но первая пуля прошьет меня. Ты ведь готов принести в жертву собственную дочь ради этого кресла. Ты всегда видел во мне только своего верного солдата. А солдатам часто приходится быть пушечным мясом. Давай же, отдай приказ!

Турки засуетились. Убивать дочь нового союзника в их планы явно не входило. Памир нахмурился, опустив руку на рукоять своего оружия.

Отец замер на месте. Он смотрел на меня сверху вниз так, словно видел впервые в жизни.

Его идеальное оружие.

Его покорная тень.

Холодная машина, которая никогда не проявляла эмоций, не знала жалости и ни к кому не привязывалась, сейчас сидела на полу под дулом пистолета, защищая парня, за которого ее без желания выдали замуж.

– Почему? – выдохнул отец. Его голос стал тише и ровнее.

Этот вопрос оказался самым страшным препятствием за сегодня.

Горло перехватило спазмом. Внутри меня словно проворачивали заржавевший нож, вспарывая те слои контроля, которые отец заливал в меня со смерти мамы.

Сказать ему правду означало совершить самое страшное преступление из всех возможных. Это значило признать свою уязвимость перед человеком, который никогда этого не ждал от меня. Он был моим генералом. Создателем, который выкорчевывал из меня любые ростки привязанности. Я не знала папиных любящих объятий, не знала утешения в слезах – за слезы меня ругали. Я привыкла отчитываться ему четко, по-военному, без эмоций и колебаний.

Перед ним нельзя было быть человеком.

А сейчас я сидела на коленях, готовая умереть, и чувствовала себя освежеванной заживо под его тяжелым взглядом, в котором искала одобрения каждый свой вдох. Мне было физически больно произнести эти слова, потому что само это понятие в моем лексиконе было под запретом. Оно было синонимом провала.

Дуло турецкого пистолета, упирающееся мне между лопаток, казалось ничтожным пустяком по сравнению с тем ужасом, который сковывал меня от необходимости обнажить душу перед моим генералом.

Я крепче прижалась к Деймосу. И это тепло подо мной дало мне силы. Он был парнем, которого мне навязали. Но именно он стал тем, кто впервые показал мне, что мне тоже можно чувствовать.

Что я живая.

Я медленно открыла глаза и встретила давящий взгляд отца. Сжала зубы так, что заболели челюсти.

И наконец сказала это.

– Потому что я люблю его.

Эти слова, которые мне отчаянно и долго приходилось прятать даже от самой себя, должно быть, больше всего на свете разочаровали отца.

Деймос подо мной замер. Его тяжелое дыхание на секунду оборвалось. Даже связанный, стоящий на коленях в шаге от смерти, он перестал бороться со стяжками, потрясенный тем, что только что услышал.

– Да, папа, – яростно продолжала я. – Твоя дочь умеет чувствовать. И если он умрет сегодня, то только вместе со мной. Выбирай.

Отец смотрел на меня так, словно пол под его ногами разверзся. Его лицо, всего пару минут назад назад пылавшее предвкушением абсолютной власти, сейчас стремительно бледнело, приобретая пепельный оттенок. Идеальная, безупречная маска безжалостного монстра дала трещину, и сквозь нее проступило нечто совершенно человеческое.

Страх. Но было ли то страхом отца за своего ребенка или испугом человека, потерпевшего неудачу?

Он смотрел в мои глаза и видел, что я не блефую. И что не сдвинусь.

– Твои семейные проблемы меня не касаются, – заговорил Памир, теряя остатки терпения. – Убери девчонку. Или мои люди прошьют ее насквозь вместе с ним. Пора уже сворачивать это чертово дело! Sıkmaya hazırlanın, çocuklar!24[1]

Турок-наемник передернул затвор. Одно нажатие – и пуля убьет нас обоих.

Папа смотрел на меня полными ужаса глазами. Его плечи, всегда расправленные под гнетом амбиций, вдруг тяжело осели. Он обмяк, и весь его грозный вид испарился, оставив лишь разбитого человека, который словно понял, что зашел слишком далеко.

– Опусти ствол, – тяжело дыша, произнес отец. Его голос дрогнул.

Наемник вопросительно покосился на Памира, ожидая приказов.

– Что это значит? – с угрожающей интонацией процедил тот. – Мы не закончили.

Я рвано дышала, не выпуская Деймоса: они могли выстрелить в него в любую секунду.

Отец сглотнул и выпрямился. В его движениях больше не было былой уверенности. Он перевел взгляд на турецкого посланника.

– Сделка отменяется, – глухо, но уверенно сказал он. – Убирайтесь.

Димитрис встал перед ним, вынимая пистолет, чтобы защитить своего босса. А потом твердо произнес на том же английском:

– Господа, вам пора возвращаться.

Лицо Памира мгновенно исказилось от ярости. Едва держащаяся до этого попытка вежливости слетела с него, обнажив оскал бешеного пса, у которого из пасти вырвали кусок мяса.

– Ты в своем уме?! – рявкнул турок, делая агрессивный шаг к столу. – Уговор есть уговор! И ты не можешь сейчас просто…

– Я сказал – пошли вон из моего дома. Прямо сейчас. Вы не тронете ни его, ни мою дочь.

– Ты, кусок дерьма… – прошипел Памир. – Гребаное греческое ничтожество! Ты предал наше доверие и очень горько об этом пожалеешь.

Напряжение в воздухе взлетело до критической отметки. Воздух в кабинете словно сжался, давя на легкие. Тишина, повисшая между двумя сторонами, буквально звенела от адреналина.

Люди Памира, подчиняясь невидимому сигналу, хищно подобрались, их руки синхронно скользнули под полы темных пиджаков. С нашей стороны тут же эхом отозвались сухие, лязгающие щелчки снимаемых с предохранителей стволов. Пространство кабинета в одно мгновение превратилось в пороховую бочку, где малейшее движение, один нервный выдох или моргание могли спровоцировать кровавую бойню.

Памир загнанно дышал. Его глаза налились кровью, а холеное лицо исказилось от злобы.

– Kıza sıkın!25[1] – с бешеной яростью выплюнул он вдруг.

Раздался глухой выстрел, но пуля пролетела в нескольких сантиметрах от меня, попав в пол. Обернувшись, я поняла, что Димитрис успел вмешаться, и именно его удар влетел в плечо наемнику, сбив тому прицел и заставив выронить оружие.

Кабинет мгновенно превратился в поле боя. Воздух разорвало от грохота.

Я резко толкнула связанного Деймоса плечом, заставляя его завалиться на бок, за массивную ножку дубового стола, и бросилась вперед, к выроненному раненым турком пистолету. Резкое движение отозвалось режущей болью в боку. Шов от ранения натянулся до предела. Я стиснула челюсти так, что едва не сломала зубы, загоняя боль на задворки сознания. Сейчас она была лишь физической помехой.

Мои пальцы сомкнулись на рукояти «Глока». Я перекатилась на спину и дважды выстрелила. Первая пуля раздробила коленную чашечку одному из наемников Памира, вторая, когда он с криком рухнул, прошила ему незащищенную шею.

Второй турок бросился на меня с ножом, понимая, что в тесноте стрелять по своим рискованно. Из-за раненого бока я не могла уйти перекатом, поэтому сработала на опережение. Когда он замахнулся, я выбросила ноги вперед «ножницами», подсекая его. Он рухнул прямо на меня. Используя его же инерцию, я перехватила его руку с ножом, вывернула кисть до хруста и, перекинув его через себя, всадила его же лезвие ему под ребра. Тело турка обмякло, превратившись для меня в отличный живой щит. Я укрылась за ним, тяжело дыша.

Димитрис и охрана теснили остатки людей Памира к окнам. Сам Памир, с перекошенным от ярости лицом, наверняка начал понимать, что проигрывает. Его взгляд, полный животной ненависти, метнулся по кабинету и остановился на мне. Я лежала за трупом его человека, тяжело дыша, и в этот момент «Глок» в моей руке издал сухой щелчок – кончились патроны.

Памир хищно оскалился. Он вскинул свой пистолет, целясь мне прямо в голову. Из-за боли в боку я понимала, что не успею уклониться и просто смотрела прямо в черное дуло, принимая неизбежное.

Но выстрела в меня не последовало. Меня закрыли спиной.

Оглушительный хлопок.

Тело отца содрогнулось, словно наткнувшись на невидимую стену. Пуля Памира, летевшая мне в лоб, с чавкающим звуком пробила его грудь. Димитрис тут же вырубил Памира, отбрасывая турка к панорамному окну, но это уже не имело никакого значения.

Отец тяжело рухнул на колени прямо передо мной.

– Папа! – Из моей груди вырвался детский, отчаянный крик, разрывая годы выдрессированного хладнокровия.

Забыв про боль, я отшвырнула от себя мертвого турка и подхватила оседающее тело отца. Мои руки скользнули по горячей крови, стремительно заливающей его белую рубашку чуть ниже ключицы.

– Нет, нет, нет, держись! Смотри на меня! – задыхаясь от паники, шептала я. Я навалилась на него всем весом, судорожно зажимая рану обеими руками. Но кровь толчками просачивалась сквозь мои пальцы, унося его жизнь.

И в этот момент солдат во мне, которого папа так тщательно создавал годами, сломался. На полу сидела лишь до смерти напуганная маленькая девочка, теряющая своего единственного родного человека в этом мире. Из глаз тут же вырвались непривычные мне слезы, заливая все лицо.

Отец тяжело втянул воздух. Его большая ладонь, перемазанная в крови, слабо накрыла мои дрожащие руки, останавливая их бесполезную работу.

– Хватит… – Его голос был тихим и полным нежности. – Уже все, милая.

Его лицо бледнело, черты заострялись, но взгляд… Он был другим.

Он с огромным трудом поднял слабеющую руку. Его шершавые пальцы коснулись моей щеки.

– Не плачь, мой храбрый маленький солдат, – прошептал отец, и на его побелевших губах появилась слабая улыбка. Улыбка, которую я так мечтала увидеть. – Я был… жесток к тебе. Украл твою юность… Учил не чувствовать, учил убивать. Думал, что так… смогу защитить. Как не смог твою мать…

– Папа, пожалуйста, побереги силы, – рыдала я, отчаянно мотая головой. Я вскинула безумный взгляд, ища помощь. – Димитрис! Вызови «скорую»! Быстрее!

Димитрис, тяжело дыша, уже бросился к двери, выкрикивая приказ охране. Но как только он, вернувшись, бросил профессиональный взгляд на рану, его взгляд изменился.

Я упорно отказывалась принимать правду. Кровь, просачивающаяся сквозь мои пальцы, была слишком светлой. Ярко-алой. И она вырывалась наружу сильными, ритмичными толчками вместе с каждым ударом сердца.

Отец слабо, но настойчиво сжал мое запястье.

– Не надо, дочка, – с трудом выдавил он, и на его губах выступила красная пена. – Мы оба знаем… это конец. У меня всего пара минут. Пожалуйста… потрать их на меня в последний раз.

Я прижалась лбом к его груди, зажмурившись, не в силах вынести эту агонию.

– Я растил безжалостное оружие… а выросла девушка с самым сильным и чистым сердцем, – он прерывисто закашлялся. – Я всегда… каждую секунду твоей жизни… так сильно тобой гордился… И мне хотелось, чтобы ты стала единственной королевой… Чтобы все они подчинялись только тебе… Мне не нужно было место… Архонта… Я готовил его для тебя…

Воздух выбило из моих легких.

Я медленно подняла голову, заглядывая в его угасающие глаза, и не могла поверить в то, что все это время человек, которого я считала жадным на власть, проворачивал все эти махинации только…

Для меня.

Осознание этого факта сделало его жертву болезненнее и коварнее. Сердце в груди защемило.

– Пап, – дрожащим голосом произнесла я, – Мне не нужно было все это… Мне всего лишь нужен был отец.

Он зашелся в кашле, а затем крепче сжал мои руки.

– Прости меня, моя девочка… Мое самое великое творение… Ты. Мой свет… Я никогда не заслуживал… такую дочь, как ты.

Я сглотнула, умирая вместе с ним. Слезы катились вместе с болью, впервые в жизни позволяя мне не бояться за собственные чувства,

– Я так люблю тебя, – прохрипел папа, и тогда мой мир окончательно разрушился. – Увидимся на той стороне, дочка.

Я закивала, разрываясь на части и крепко держа его за руку:

– Конечно, пап… Мы еще обязательно встретимся.

Его грудь судорожно приподнялась в последний раз. Рука, гладившая мою щеку, бессильно соскользнула вниз, со стуком упав на залитый кровью ковер. Взгляд отца замер, навсегда устремленный на меня.

Он окончательно ушел.

Я прижалась лбом в безжизненное тело подо мной, осознавая единственное: он любил меня. Своей извращенной, жестокой любовью, но, оказывается, всегда любил больше, чем свою власть.

В этот момент чьи-то руки вдруг коснулись моей спины.

– Анархия… – прошептал Деймос.

Его голос дрогнул, надломившись от боли, которую он сейчас разделял со мной.

Во мне не осталось ни сил, ни воли. Я замерла, продолжая судорожно сжимать руку отца и всхлипывать ему в грудь.

Руки Деймоса мягко легли на мои дрожащие плечи, и он бережно оторвал меня от мертвого тела и потянул на себя. И когда он прижал меня к своей груди, остатки моей выдержки рассыпались в прах.

Из груди вырвался задушенный крик. Я уткнулась лицом в его плечо и зашлась в разрушительной истерике. Меня трясло, пальцы вцепились в рубашку Деймоса.

Я плакала молча, судорожно глотая воздух, пропитывая его одежду слезами. Деймос обхватил меня так крепко, словно пытался физически собрать меня из осколков. Одной рукой он прижимал меня к себе, а другой зарылся в мои спутанные волосы, вдавливая мое лицо в изгиб своей шеи. Он прятал меня от мертвых глаз отца, от разрушенного кабинета и от жестокой реальности.

Под моей щекой, сквозь ткань его одежды, гулко и быстро билось его сердце. И оно было единственным звуком, который пробивался сквозь звон в ушах.

Деймос не говорил ни слова, позволив мне беззвучно выплакивать ему свою душу, прощаясь со своим прошлым.

Теперь папа с мамой будут вместе.