Спасая Грейс

Для всех, кому когда-либо нужна была помощь,

чтобы найти дорогу домой.

Пролог

ЛУИЗА

Плоская каменная крыша обжигает мне ступни. По спине стекает пот, оставляя после себя мерзкую, дрожащую прохладу. Воздух — как специи, прогорклый и едкий, врывается в горло с каждым вдохом.

Я уже бывала здесь.

Наблюдательница в этом повторяющемся кошмаре, где главную роль играет мой сын.

Но на этот раз — всё иначе.

До крыши, на которой я стою, доносится крик с улицы. Я не понимаю слов, но интонации и эмоции — более чем ясны.

Военные машины въезжают на улицу. За ними — дым. Как всегда. Порыв ветра обвивает мою тонкую хлопковую ночную рубашку, запутываясь между ног. Я будто в ловушке.

Каждую ночь мне приходится быть свидетельницей этого.

Я знаю, что будет дальше. Невнятные выкрики на улице сменятся английской речью. Я услышу его голос. Ещё минута и он появится в дверях на крышу, с оружием наперевес. Весь в камуфляже. Но глаза — глубокого синего цвета, как у мужа. Лицо — моё. Улыбка, хотя тут она почти не появляется, скрыта, но я знаю, что она расцветает, как у Гарри, когда он счастлив.

У меня перехватывает горло — это инстинктивная, животная реакция на то, как я вижу своего ребёнка в форме. Я не могу отвести от него взгляд. Сосредоточенный, собранный, он идёт к низкой стене у края здания, за ним — наблюдатель.

Рация у него на плече трещит, он резко отвечает, поворачивая голову.

Он на чеку. Это хорошо.

Голос — глубже, мягче, чем у отца. Как бархат. Защипало в глазах. Слёзы стекают по виску в волосы. Вот он, жгучий аспект материнской любви.

Машины внизу резко тормозят и останавливаются. Макинли сбрасывает снаряжение и начинает доставать винтовку. Я знаю, что он собирается сделать. И знаю, что он должен это сделать.

Но грудь охватывает жара, к горлу подкатывает горечь.

Наблюдатель устанавливает аппаратуру, спрятавшись за изогнутой стенкой с промежутками в метр. На треноге что-то вроде видеокамеры. У обоих лица разрисованы краской. Работают молча, общаясь только взглядами и жестами.

Устраиваясь на животе, Мак прижимает винтовку к боку, наводит ствол. Из сумки достаёт длинный чехол, одной рукой вытаскивает прицел и вставляет в направляющие сверху на винтовке.

— Оружие готово.

— Наблюдатель готов, — отзывается молодой человек позади. Я сдерживаю порыв взглянуть на него — не хочу отводить глаз от собственного сына.

— Ждём, — скрежещет голос в рации.

Мак скользит рукой по рации, слегка поворачивая ручку, и ползёт ближе, широко расставив ноги, шепча что-то похожее на молитву.

Я прижимаю ладони к груди. Закрываю глаза и произношу свою собственную молитву — лишь бы мой мальчик вернулся домой. Где бы этот «дом» ни находился сегодня. Понимая, что тот, кто окажется в прицеле моего сына — не вернётся.

Знакомый жгучий комок поднимается изнутри. Та часть родительства, что болит.

Я глушу её, зачарованно наблюдая за его руками, ловко щёлкающими по настройкам.

Снизу раздаются выстрелы.

Грубыми голосами кричат в рацию. Он не шелохнётся. Даже не вздрогнет.

— Прорыв!

Новые выстрелы.

Крики.

Женщины и дети спешат спрятаться. Наши заходят в здания на другой стороне улицы. Прямо перед Маком, в двадцати метрах, трёхэтажное здание из красноватого камня. Он найдёт цель. Он всегда её находит. Как по сценарию, заученному наизусть.

Проходят секунды, и он замирает у винтовки.

— Сейчас, снайпер! — визжит рация.

— Контакт.

Снова писк и треск в эфире.

Он кладёт палец на спусковой крючок.

— Двести метров, — говорит молодой человек у треноги.

Мак не дышит.

— Двести.

— Вправо ноль целых три десятых.

Едва заметно корректируя винтовку, мой сын повторяет:

— Вправо ноль целых три десятых.

— Наблюдатель готов.

Он вдыхает глубоко, но ровно.

— Стрелок готов.

Я тоже задерживаю дыхание, пальцы сжимаются в кулаки, сжимая ворот ночной рубашки.

— Огонь, — говорит наблюдатель, выпрямляясь.

Плечи Мака поднимаются и замирают. Долгий вдох. Он шепчет два слова, я не различаю их. Замирает. Палец плавно давит на спуск.

Выстрел.

На верхнем этаже противоположного здания лопается окно. Стекло сыпется вниз, звеня, как дождь по асфальту.

— Попадание! Уходим немедленно!

Следующая команда тонет в помехах рации.

Парни быстро собирают снаряжение. С другой стороны здания раздаётся глубокий гул — что-то приближается.

Это неправильно. Так не должно быть. Гул — он никогда раньше не звучал. Этого не должно было случиться.

— Чёрт! Сейчас же, Роулинс! — кричит наблюдатель, сгребая в охапку свою аппаратуру.

— Успокойся, Дейзи, это, наверное, подмога, — произнёс молодой человек, замерев, будто взглядом мог выцепить источник шума винтов.

Мак вскидывает голову, когда над крышей проносится вертолёт. Лицо сына меняется — от сосредоточенности к чему-то совсем иному.

Наблюдатель бросается к двери на крышу и исчезает в проёме. Из окна вертолёта высовывается вооружённый боевик, грудь в ремнях с патронами, на голове — яркий цветной платок. Он что-то орёт вниз, безумно, размахивая оружием. Ствол опускается. Вертолёт резко дёргается в сторону.

Мак выхватывает пистолет с бедра и стреляет по «птице», оставив винтовку, кидается к двери.

В тот же миг с подвески летящего аппарата выпускается снаряд. Что-то вроде ракеты несётся к крыше.

— Беги, Макинли! — я царапаю себе горло. — Беги, мальчик мой!

Из ниоткуда раздаются выстрелы — кто-то стреляет по вертолёту. Снаряд перехватывают ещё в воздухе. Взрыв накрывает машину, её разрывает, она падает, винты крутятся, пока вертолёт не врезается в крышу.

Старое здание трещит под весом. Камни летят во все стороны.

Слёзы текут по лицу, снова впитываясь в волосы.

Я не могу дышать.

Грубые руки вцепляются в мои плечи. Я вырываюсь, мечусь, стараясь добраться до сына — моего второго младшего.

Крыша обрушивается. А потом… проваливается внутрь.

Я смотрю, не в силах вдохнуть, с выжженными лёгкими, как тело Макинли отлетает от здания, как тряпичная кукла. Каменные обломки падают вниз, врезаясь в асфальт с грохотом. Земля содрогается.

Руки продолжают тянуть меня.

Сильно.

Меня окутывает тепло.

Я просыпаюсь с рывком.

Рыдания срываются с моего перекошенного лица, пальцы скрючены, будто когти.

— Макинли!

Меня окутывает знакомый запах Гарри. Он прижимает меня к себе, гладит по волосам, по спине.

— Всё хорошо. Это всего лишь сон, милая.

Слёзы жгут грудь, а в голосе мужа — такая боль, что я не могу дышать. Качаю головой.

Нет.

Я вырываюсь из его объятий и ищу его взгляд. Мгновение — и в его глазах отражаются мои. Ужас, вперемешку с отчаянием.

— Господи, Лу...

— Это был не просто кошмар, — шепчу, сползая с кровати и опираясь на край матраса. Делая глубокий вдох, я запахиваю халат и выхожу в коридор. На кухне ставлю чайник на плиту. Рука дрожит, когда я хватаюсь за ручку.

Большая ладонь накрывает мою. Он обнимает меня, грудь прижимается к спине, сердце бешено стучит, щетина царапает мои спутанные волосы.

— Дай я сам, Лу.

Я глотаю рыдание и поворачиваюсь в его объятиях. Во взгляде — целый водопад слёз, которые тут же катятся по щекам.

— А если он не вернётся, Гарри?

— Эй, утром узнаем, всё ли с ним в порядке.

Я зарываюсь лицом в его грудь. Щетина колет лоб, дыхание греет волосы.

— Держись за надежду, милая.

Один и тот же, проклятый, сон — каждую ночь, когда он в отъезде. Без исключений. Нервы на пределе. Сердце устало.

Я больше не могу...

Гарри отстраняется и смотрит на меня.

— А как насчёт того, чтобы я сделал чай, а ты устроилась на диване?

Я киваю и немного откидываюсь назад. Кладу ладонь на его загрубевшее от жизни лицо и выдавливаю улыбку. Где бы я была без этого человека?

Опускаясь на диван, я подгибаю под себя ноги и смотрю в сторону неразожжённого камина. Мысли уносят в прошлое, к тем дням, когда мальчики были маленькими. Мак и Рид — не разлей вода, всё время в каких-то проделках. На деревьях. С рогатками. Если с Маком что-то случится — Рид уже не будет прежним.

Гарри присаживается рядом и протягивает чашку.

Горячий чай обжигает губы и я благодарна за этот ожог. Он напоминает, что я не сплю. Что всё, что я только что видела — всего лишь сон. Я допиваю чай, и сильные руки снова обнимают меня. Он гладит мои волосы и целует макушку.

Измученная, я прижимаюсь к его теплу, позволяя глазам на миг закрыться.

*****

Звонок выдёргивает меня из объятий Гарри. Он пронзает тишину, как нож.

Телефон.

— Господи, кто же звонит в такую рань? — ворчит он, вставая и направляясь в кабинет. Я иду следом, ступая осторожно, будто босые ноги по битому стеклу.

Дзынь. Дзынь.

Он откашливается.

Дзынь.

Щелчок — пластмассовая трубка с глухим скрипом срывается с базы. Звук кажется оглушительным.

— Гарри Роулинс на связи.

Тишина раннего утра накрывает с новой силой. За окнами — слабое щебетание птиц, проснувшихся с первым солнцем.

Я прижимаю ладони ко рту, боясь дышать. Как-то добираюсь до середины коридора и облокачиваюсь на стену.

— Подожди, — говорит Гарри, зная, что я рядом с дверью.

Он нажимает кнопку на телефоне. Из трубки с шипением вырываются шум и дыхание. Я слушаю, закрыв глаза, сжавшись, обхватив себя руками.

— Мистер Роулинс, говорит сержант Миллер, дежурный офицер связи. Я звоню по поводу вашего сына, Макинли. Сэр, с прискорбием сообщаю вам…