Тёмное пламя-1

Глава 22. Прямые намёки и скрытые смыслы

Утреннее «на два слова, княжна» от Ниеллена не слишком Рэйвен и удивили — это было ожидаемо. Тот, кто привык ходить по самому краю жизни, и должен был сразу же оглядеться по сторонам в поисках источника опасности. Даже если это всего лишь маленький древолаз, который вполне мог и сам прыгнуть или свалиться случайно с ближайшего дерева.

Но вот то, что пират посчитал нужным не только залечить ей руку, но и закрыть её своей широкой спиной во время этого действия от возможных зрителей, было неожиданно. Впрочем, Ниелле на них в этот момент на них и не смотрела — её внимание было приковано к оживлённо беседующим Рованиону и Ниеваре. В ту же сторону косился и Мирверин, делающий вид, что флиртует с Эмор, которая, в свою очередь, делала вид, что её нисколько не интересует Риан, находящийся в обществе армиды.

Рэйвен эта парочка — Рованион и Ниевара, тоже интересовала, с недавних пор. Но досье на них обоих было ну очень кратким и малоинтересным, и имелась пометка Мориона «уточнить у Фаэррона». Рованион с Ниеварой относились ко второму поколению Детей Старших, и были раз в семь старше Рэйвен. Поскольку княжна очень мало о них обоих знала, и слабо представляла, какие общие темы для беседы у неё с ними могут быть, она отложила решение задачи «подобраться поближе» на потом, до прояснения ситуации.

Отдельным вопросом было и то, почему Ниеллен не стал лечить сестру. У Рэйвен сложилось впечатление, что их «примирение» было не более чем видимостью, так как князя-пирата утреннее происшествие явно забавляло и он ни капли не сочувствовал Ниелле. Княжна не сомневалась, что сестре он ничего не расскажет, и более того, не намерен пользоваться столь примитивным рычагом шантажа как «наша общая маленькая тайна».

Рэйвен не заблуждалась насчёт Ниеллена, и знала, что он опасен. И досье на него читала — там и имена самонадеянных дев были, рискнувших эту глыбу льда попытаться растопить, да руки отморозивших, и обстоятельства, и что потом с ними стало. И других дев имена, в трюме корабля увезённых, а затем на Имданке замуж выданных. И имена Старших там тоже встречались. Но она не собиралась ни играть с князем Имданка в любовные игры, ни бросать ему любой другой вызов.

И, как ни странно, Фаэррона, своего сюзерена и защитника, Рэйвен опасалась намного больше. Просто потому, что князь-пират был ей понятен, а князь Логрейна — нет. С Фаэрроном она ни на мгновение не могла расслабиться, потому что его выпады всегда оказывались неожиданными. И слишком легко у него получалось смущать и задевать её, а в ответ она, пожалуй, и не могла ничего противопоставить. Напряженным пока выходило их общение, и слегка болезненным для самолюбия Рэйвен. Но это и привлекало — с таким стилем общения ей редко доводилось сталкиваться до сих пор. Да и кто рискнёт-то княжну Арденского Леса задевать да провоцировать? С какой-такой целью? Да и она сама так вот взяла, да и позволила в таком тоне с собою разговаривать. Любому желающему, ага.

Разве что Ханджер позволял себе язвить, поддевать, да провоцировать, но он сам по себе такой уродился, своеобразный и неспокойный. Да и, положа руку на сердце, пикировки с братом доставляли ей удовольствие и вносили некоторое разнообразие в её жизнь. Но ведь брат родной он ей, то есть вровень они с ним. Потому Рэйвен его могла осадить. А с Фаэрроном она… вровень ли? По статусу, да опыту, жизненному и прочему — определённо, нет.

Занятая всеми этими размышлениями, бардовские баллады княжна слушала вполуха. Пока не явился Талеесин.

Песнь эта её впечатлила. Еще и тем, что пел филид именно для неё, в этом она ни капли не сомневалась. Потому что, когда его пальцы начали легонько перебирать струны арфы, Рэйвен явственно ощутила мысленное прикосновение и отчётливо услышала:

«Смотри и слушай, дева, моя песнь — для тебя».

То, что вардан вообще обладает osanwe-menta — даром мысленного общения, не слишком её удивило: магия филидов воздействует именно на разум. А вот почему он счёл нужным послать ей такое незавуалированное предостережение — вопрос интересный. Филиды живут замкнутыми сообществами, их не волнуют ни игры смертных, ни игры бессмертных.

Для филида превыше всего сохранение Памяти. Вступая на эту стезю, они разрывают все родственные, дружеские и магические связи со всеми ныне живущими. Так что и выполнять чьё-нибудь поручение Талеесин не мог — филиды не служат никому.

Возможно, конечно, что он когда-то служил кому-то из Старших — тех, что предпочли поселиться среди людей и принять участь смертных — вечную спираль рождения, жизни и смерти.

… Жили такие Старшие дольше людей, раза в три-четыре, но рождались каждый раз с чистой памятью, познавая мир заново, обучаясь… И занимало это у них большую часть жизни, если не всю. Не говоря уж о том, что смертные Старшие, в отличие от эльфийских, вынуждены были существенную часть своего времени тратить на изучение истории. Потому что у того, кто не знает прошлого — нет будущего.

В своё время, чтобы уравнять шансы на выживание рас, опекаемых эльфийскими и человеческими Старшими, Великий Маг Невлин, одержимый идеей Равновесия, и создал расу варданов — Помнящих, подобно тому, как выводят новую породу лошадей… До Великого Искажения каждому из смертных Старших служили варданы, давая доступ к воспоминаниям своих прямых предков. А тот, кто знает прошлое — владеет ключом от будущего, потому что всё повторяется, раз за разом, круг за кругом.

После Великого Искажения… многое изменилось. И большинство варданов остались сами по себе, потому что… служить стало некому. Связи разорваны, искажены — можно всю жизнь потратить на поиски своего Старшего и… пройти мимо, не узнав, и не будучи узнанным. Поэтому и начали варданы искать себе новое применение и новый смысл жизни. И обрели его, объединившись с филидами. Потому что и для филидов, и для варданов превыше всего было сохранение Памяти…

В том, что песнь Талеесина — именно предостережение, Рэйвен не сомневалась: показать в одной сцене и зарождение любви, и скалу, с которой Вириэна в финале своей жизни бросилась в Звёздное Озеро — куда уж прямее.

«Ещё и облик девушки на фреске изменил, придав ей схожести со мной», — мысленно вздохнула Рэйвен. — «Видимо, для большей доходчивости».

Но само по себе, то, что показал филид, выглядело не более чем детской влюблённостью королевны и ответной снисходительностью взрослого, не решившегося обидеть ребёнка. В том возрасте, в каком предстала Вириэна в песне Талеесина, Рэйвен и сама… часто бывала кем-нибудь увлечена. И длилось это мечтательно-возвышенное состояние от нескольких дней до года, завершаясь так же внезапно, как и началось. Но объекты увлечения никогда об этом не оповещались. Потому что, как правило, были много старше самой Рэйвен — воины, друиды, барды…

Но увидела Рэйвен и ещё один намёк — Вириэна не сама обратила внимание на Фаэррона. Ей эту мысль даже не подсказали, а попросту навязали. Да и сам Фаэррон в этой сцене не производил впечатление знающего о связи своей Предопределённости с Предопределённостью королевны. Но во всём королевстве, видимо, никто в наличии такой связи не сомневался… И до сих пор не сомневаются — даже отец ей прямо об этом сказал накануне поездки.

«Да что толку об этом обо всём размышлять?» — мысленно одёрнула себя Рэйвен. — «Филид спел — я услышала. А обо всём непонятном лучше спрашивать у участников и очевидцев. Сам-то Талеесин вряд ли при сём присутствовал, в лучшем случае, кто-то из его предков в те времена побывал в Дариане. И, кстати, князь сам обещал откровенность… в разумных пределах. Вот и выясним эти пределы, раз уж выдалась такая возможность… узнать».

И Рэйвен стала вновь вслушиваться в баллады бардов, заметив заодно, что Талеесин уже ушёл — кресло, уступленное ему князем Логрейна, пустовало.

«Он пришёл сюда ради одной этой песни?» — удивилась княжна. — «Или его Ниеллен спугнул?»

И мысли Рэйвен невольно приняли другое направление. Она задумалась, зачем вообще князь-пират потребовал от филида спеть об «играх в Роксенском Лесу». Странно как-то до сих пор помнить детские обиды. Тем более с таким-то жизненным опытом, как у Ниеллена. Или что там такого произошло… неизгладимого? Ей припомнилось, что и отец говорил о Роксенском Лесе крайне обтекаемо, да и слова его памятны были о том, что и он сам, и другие князья дали клятву Аэриону не рассказывать о Роксенском Лесе и… Зеллорине. Который входил в ближний круг Вириэны.

«А ведь именно Ниеллен убил Зеллорина в поединке», — подумалось ей. — «И оба они из Первых Детей Старших… Как и Вириэна…»

— Осталось выслушать одного, — негромко сказал Фаэррон в небольшой паузе между выступлениями. — И до восхода луны ничего интересного не предвидится.

— А как же продолжение нашего вчерашнего разговора? — с лёгкими нарочито жалобными нотками в голосе поинтересовалась Рэйвен.

— Ты хочешь продолжить беседу сейчас? — чуть усмехнулся князь.

— Я бы и сейчас, и еще пару дней, — усмехнулась она в ответ. — Посидела бы где-нибудь в полной и абсолютной тишине.

— Не любишь музыку? — он бросил на неё быстрый внимательный взгляд.

— Люблю, но не в таком количестве, — помедлив, добавила. — Признаться, я надеялась услышать сегодня хотя бы одну из твоих баллад. Желательно в твоём исполнении.

— Старые песни мне самому уже набили оскомину, — улыбнулся Фаэррон. — А новых я пока не сочинил.

Тем временем последний из участников завершил выступление и Распорядитель Турнира объявил, что состязание продолжится завтра, после заката.

— Скажи, князь, — Рэйвен задумчиво посмотрела на Фаэррона. — А когда филид поёт, все видят одно и то же? Или каждый своё?

— Хм, — Фаэррон ответил ей не менее задумчивым взглядом, по губам скользнула едва заметная улыбка. — Глядя на что-либо, всегда каждый видит только своё. И не важно, поёт ли при этом филид.

И Рэйвен промолчала, не стала задавать следующий вопрос, который буквально щекотал ей кончик языка: о цвете глаз девушки на стене.

— Что ж, — князь поднялся из кресла. — Я провожу тебя до твоих покоев.

— Кстати, — вдруг вспомнила Рэйвен. — Заодно летописи покажу. Отец сказал, что тебе будет небезынтересно на них взглянуть. Мой брат привёз их из Кэр-Лайона.

— Хорошо, взгляну, — кивнул Фаэррон.

Большую часть пути они проделали молча, князь новых тем для разговора не предлагал, и выглядел слегка задумчивым. Рэйвен и самой было о чём поразмышлять. У неё возникло странное чувство, что начинает складываться какая-то мозаика, но является ли она частью картины, и нужно ли вообще её собирать, она не была уверена.

Возле крыльца Фаэррон остановился.

— Ниеллен не сможет тебе рассказать об играх в Роксенском Лесу, — негромко и серьёзно произнёс он. — Потому что его связывает ещё более жёсткий обет молчания, чем даже меня или… твоего отца.

— Зачем ты это мне говоришь? — удивлённо посмотрела она на него.

— Затем, — лёгкая усмешка скользнула по губам князя. — Чтобы ты не искала встречи с пиратом именно по этой причине.

— Значит, по другой причине искать с ним встречи можно? — невинно улыбнулась Рэйвен.

Он склонил голову набок, разглядывая её с чуть насмешливым интересом.

— Тогда, может быть, ты мне сам расскажешь, — она вздохнула. — Об этих… играх? В тех пределах, в которых не связан… клятвой?

— Смотря что сейчас движет тобою, княжна, — пожал плечами Фаэррон. — Если простое любопытство, то нет, не расскажу.

— А если… не простое? — осторожно поинтересовалась Рэйвен. — Если уже образовалось столько непонятных пересечений истории Вириэны с историей моей собственной семьи, что это начинает мешать мне жить?

И вновь быстрый внимательный взгляд, и уголки губ князя на миг дрогнули и приподнялись.

— Меня не столько сами игры интересуют, — Рэйвен поняла, что Фаэррон делиться воспоминаниями о Роксенском Лесе не слишком желает, и спросила иначе. — Сколько мне хочется понять, какой была… королевна и… вообще… Первые Дети Старших, и что ими двигало.

— Королевна, — задумчиво проронил князь. — Первое дитя Старших… Чудо, сродни сотворению мира… Так мы и её, и других Первых Детей воспринимали… Любое их желание исполнялось с величайшей радостью… И ограждали мы их от любой опасности, от малейшей боли… Потому и не научились они чувствовать… боль чужую.

Он надолго замолчал, глядя невидящими глазами на светильник в руке одной из «Прекрасных Возлюбленных», Рэйвен молчала тоже. Князь вроде бы и не сказал почти ничего, но всё было понятно.

— Ладно, — Фаэррон кивнул. — Пойдём смотреть твои летописи.

Он открыл перед ней дверь, пропустил. Рэйвен чуть замешкалась, вспоминая, как именно нужно себя вести в том случае, когда приглашаешь в свои покои хозяина замка, у которого ты сейчас в гостях. Затем направилась к лестнице — в любом случае она должна подниматься по ней первой.

Анфилада комнат, которую надо было преодолеть, чтобы добраться до малой гостиной, показалась ей бесконечной. Фаэррон шёл следом в паре шагов позади — всё в пределах этикета, но Рэйвен волновалась и чувствовала себя очень скованно.

«Я сейчас на чужой территории», — сказала она самой себе. — «В этом всё дело».

Оказавшись в гостиной, она указала Фаэррону на самое удобное, по её мнению, кресло и, дождавшись, когда он сядет, открыла дверь в спальную комнату. Оставив её приоткрытой, извлекла тубус с летописями из сундука возле ложа под балдахином — времени разобрать вещи, привезённые с собой, у неё пока не нашлось. И вернулась в гостиную, не забыв закрыть дверь, ведущую в спальню. Едва ли не впервые в жизни она была благодарна Мириэли за жёсткую муштру при обучении правилам этикета — выполнение всех этих «ритуальных» действий позволило ей, наконец, справиться со смущением.

— Здесь летописи, — сказала она, положив тубус на столик рядом с креслом Фаэррона, и присаживаясь на софу. — И схемы, которые я чертила, изучая летописи. Буду признательна, князь, если ты ознакомишься и с моими выводами.

— Обязательно, — улыбнулся он, встал, взял тубус. — Увидимся на закате, княжна. Возле Лунного Дерева.

Она проводила его до арки и ушла в спальню. Обессиленно присела на ложе, остро недовольная собой и своим внезапным смущением. Фаэррон не делал ничего такого, на что стоило бы так остро реагировать.

«Возможно, всё дело в том», — мрачно размышляла она. — «Что пока у меня не получается установить личные границы в общении с ним».

Проблема заключалась в том, что Рэйвен не могла понять, где именно должны пройти эти самые границы, и не поздновато ли уже их устанавливать.