У ночи много секретов

IX

Аврелий бегом вернулся домой, решив рассказать друзьям о том, что посчитал не столько покушением, сколько грозным предупреждением. Но при виде Сервилия, раскинувшегося на триклинии, единственной заботой которого было попасть оливковой косточкой в серебряный поднос, сенатор вдруг передумал.

Узнав о грозившей ему опасности, все станут настаивать на том, чтобы он выходил из дома только в сопровождении охраны. Но сенатор вовсе не желал стать рабом — перемещаться под строгим надзором. Поэтому промолчав из осторожности и здравого смысла, он улёгся на триклиний рядом с Сервилием в то время, как служанка поправляла ему подушки и снимала испачканные кальцеи[48], заменяя их мягкими домашними сандалиями.

— Пришёл ещё один иск, — сообщил Сервилий. — Помнишь коллегу, который постоянно напоминал тебе о возврате долга? Я присутствовал при том, как ты, в очередной раз услышав его просьбу, послал его в преисподнюю, использовав довольно вульгарное выражение, намекавшее на эротические практики, несовместимые с сенаторским достоинством. И всё же, спустя год, этот остряк решил обвинить тебя в склонении свободного римского гражданина к содомии.

— Пусть он только появится, Сервилий! — весело ответил патриций. — В любом случае я нисколько не удивлюсь. Это один из приятелей Аппия и Мамерка, а эти двое поклялись сделать мою жизнь невыносимой.

— Тебе не кажется странным, что семья Катулла так старается отстранить тебя от дела, которое обречено на провал? Если только не опасается, что, порывшись в их секретах, откопаешь что-то очень важное, возможно, даже преступление. Ничто не говорит нам, что Катулл бросился с холма сам. Может быть, один из сыновей подтолкнул его в надежде, что он ещё не передал своё завещание на хранение весталкам, — предположил Сервилий, который, постоянно общаясь с сенатором, теперь повсюду видел преступления.

— Да уберегут нас боги от подобного! Если убийца не оставил следов, совершенно невозможно раскрыть преступление! — заметил сенатор.

— Я знаю, кто это! — вдруг раздался взволнованный голос. Штора гостиной внезапно распахнулась, и появилась ликующая, разгорячённая и взволнованная Помпония.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Аврелий чуть не поперхнулся вином, а Сервилий при виде жены набрал было побольше воздуха, намереваясь возмутиться её долгим отсутствием, но так и остался с открытым ртом, подобно Ниобее, вскричавшей над телами убитых детей.

Музыкант, игравший на греческой двойной флейте, тоже замер с надутыми щеками, не рискуя дунуть в неё, и даже слуга, подававший еду, застыл с вытянутой поварёшкой в руке, подобно мечу у алебастровых статуэток Горация Коклеса, которые продавались на рынке на Септа Юлия за шесть ассов за штуку.

— Добро пожаловать, госпожа! — приветствовал её Кастор, входя в этот момент в триклиний со своими грациозными помощницами. — Могу я полюбоваться твоей новой шерстяной одеждой из Индии? И какая у тебя прекрасная причёска! Как чудесно уложены локоны на лбу! Да что ты стоишь? Располагайся поудобнее, выпей вина и расскажи нам всё!

— К счастью, в этом доме есть ты, Кастор! — проворчала матрона, усаживаясь на изготовленный на острове Родос табурет, пока секретарь заботливо снимал с неё плащ.

— Ну так что? — хором спросили Аврелий, и Сервилий, едва сдерживая нетерпение.

— Я уверена, что это был Силий, — торжественно провозгласила матрона.

— Силий? — Сенатор был поражён. Он мало знал об этом молодом красавце патриции, кроме того разве, что тот весьма рассчитывал на своё обаяние, чтобы заручиться симпатиями жён самых могущественных сенаторов ввиду будущего назначения консулом.

— Нет никакого сомнения: вечером в праздник сатурналий его узнали трое!

— В тот момент, когда он сбрасывал Катулла с храма Лысой Венеры? — с сомнением поинтересовался сенатор. Всем были известны большие амбиции смазливого юноши, которым нисколько не соответствовали его таланты. Но убить едва знакомого человека значило бы погубить всю свою карьеру…

— Причём здесь Катулл? — удивилась Помпония. — В тот вечер видели, как Силий выходил из комнаты Мессалины! Но это пустяки. Похоже, той же ночью она встречалась ещё и с комиком Мнестром. Представляете — выскользнула из императорской постели, чтобы увидеться с ним!

Аврелий и Сервилий с разочарованием взглянули друг на друга и глубоко вздохнули.

— Это Флавия Джемина узнала про их любовную связь. Помните, конечно, Джемину? Та самая дрянь, которая посмела явиться на мой праздник в Байях[49] в точно такой же диадеме, какая была на мне! — продолжала Помпония, опустошая блюдо с моллюсками. — Вам надобно знать, что один из рабов, прислуживающих зятю её дочери, был продан недавно императорскому вольноотпущеннику Нарциссу и потому находился во дворце как раз в тот злополучный вечер…

Аврелий решил поудобнее улечься на подушках, чтобы переждать, пока Помпония наговорится всласть, Матрона и в самом деле умолкла только после того, как съела целое блюдо устриц, две порции супа и четыре перемены разных рыбных блюд, и всё это время болтала не переставая, поскольку богатый опыт позволял ей, сообщая малейшие подробности чужих дел, ничего не перепутать.

По счастью, гарум, которым Ортензий приправил морского леща, оказался довольно острым, и как только подруга ненадолго умолкла от его пряного жара, Аврелий тотчас перевёл разговор на свадьбу Примиллы.

— Предоставь всё мне! Я и без приданого найду ей мужа! — с восторгом пообещала она. — Посмотрим, может быть, это будет Курий Несторий. После того, как он похоронил четырёх жён, все признали его невезучим. Или же Гай Тигелий. Ему восемьдесят лет, но он ещё достаточно бодр, чтобы ходить в бордель в переулке Пьоппо, если, конечно, бывает там не только для того, чтобы порисоваться… Нет, лучше эдил[50] Понций. Вдовец, семеро детей мал мала меньше… Кормилицы больше двух дней не выдерживают, последняя даже согласилась, чтобы её продали служанкой в термы, — продолжала развивать тему неутомимая матрона, диктуя прилежному Кастору список возможных кандидатов в мужья.

Видя, что она занята, сенатор хотел уже было выйти из комнаты, как вдруг Помпония окликнула его:

— Чуть не забыла, Аврелий! Ты, должно быть, сильно замутил воду в этом болоте, который называется дом Катуллов, потому что сегодня Корнелия Пульхра остановила меня на Квиринальском холме, когда я отправилась проверить, как идет перестройка моего дома. После трёх разводов она вернулась к отцу, так что мы с ней теперь соседи!

— Перестройка? — Аврелий побледнел, но понадеялся, что неправильно понял. — Как? Разве речь шла не только о том, чтобы покрасить стены?

— Конечно, дорогой, — ласково произнесла Помпония, явно желая успокоить его. — Но раз уж у меня под рукой оказались каменщики, я решила воспользоваться этим и расширить немного летнюю столовую и привести в порядок ванные комнаты, это уже давно следовало сделать… Кальдарий[51] получится изумительный, весь в чёрном мраморе, ванна утоплена в полу, а соседнюю комнату — для массажа — украсит мозаика с синими звёздами.

— Что ты говорила о Корнелии? — сенатор вернул её у нужной теме.

— После стольких лет, когда она не удостаивала меня даже взглядом, сегодня вовсю старалась завести разговор. Ясно же, что подобная любезность всего лишь предлог, чтобы заговорить о тебе. И действительно, после нескольких вымученных комплиментов выяснилось, что она хочет поговорить с тобой лично. И ждёт тебя завтра на своей загородной вилле на виа Фламиния.

— Как только не стыдно этой женщине указывать тебе, словно ты раб! — возмутился Сервилий. — Я надеюсь, ты не станешь повиноваться?

Аврелий заколебался, взвешивая на весах с одной стороны свою патрицианскую гордость, а с другой — известность Корнелии как одной из самых прекрасных женщин Рима. Нужно ли обижаться на это приглашение? Сам Эпикур предостерегал своих последователей против чрезмерного самомнения, оправдал себя сенатор, найдя отличный предлог для того, чтобы чаша весов перевесила в сторону Корнелии.

— Чтобы допросить важного свидетеля, я готов пожертвовать самолюбием, В произнёс он с самым героическим видом, а секретарь, пока он раздумывал, рисовал в воздухе плавные линий! изображавшие фигуру Корнелии, и улыбкой одобрил решение господина.

— Кстати, как идёт расследование? Что у тебя нового, Кастор? Мне кажется, ты не очень-то занят делом, — с подозрением поинтересовался хозяин, видя, что его рабыни вернулись усталые и помятые, словно участвовали в какой-то вакханалии.

— У меня новость, которая потянет на пару ауреусов, — с ликованием сообщил слуга.

— Отчего же молчишь? Чего ждёшь?

— Как чего? Золота! — воскликнул Кастор, опуская в карман вознаграждение. — Дело вот в чем: инсула, где жил Тиберий, принадлежит Катуллам!

Аврелий обрадовался. Такая новость могла оказаться очень важной: Кастор и в самом деле оправдывал те деньги, которые регулярно требовал у хозяина.

— Я завёл знакомство также с неким Фацетом, который двадцать лет тому назад обыскивал раба и нашёл при нём доказательство супружеской измены Секунды. Речь идёт о смелой затее, хозяин. Потому что Катуллы не обрадуются, если увидят твоего поверенного в логове врага. Тем не менее я рассчитываю вскоре вывести его на чистую воду с помощью нашей служанки Иберины. По моему совету девушка притворилась, будто потеряла сознание в его присутствии. Этот дурень захотел помочь ей и принялся раздевать, и когда добрался до нагрудной повязки, глаза у него уже вылезали из орбит, а руки дрожали так, что он даже не мог развязать её.

Сенатор кивком одобрил затею и приказал выдать хорошую награду служанке, которая так самоотверженно помогала расследованию.

Кастор глубоко раскланялся и исчез прежде, чем Аврелий успел спросить его про женщину из Мацеллума, о которой никто ничего не знал.