У ночи много секретов

VI

Тем же вечером, отдав необходимые распоряжения, Публий Аврелий сел в паланкин. Обогнув Оппиев холм, нубийцы быстро поднялись на Делийский, где на викус Триум Арарум находился домус Порция Коммиана, опекуна Примиллы.

Дом заметно выделялся на фоне высоких народных инсул, потому что был одноэтажным и стоял за оградой, из-за которой виднелись густые заросли остролиста и голой бузины, как и в перистиле сенатора. Это было необычно для Рима, где предпочитали вечнозелёные растения.

На первом этаже располагалось несколько лавок эти помещения, видимо, приносили хозяину некоторый доход от сдачи в аренду. Порций жил в роскоши, особенно заметной на фоне окружающих его простых соседей. Он определённо решил, что лучше быть богатым среди бедных, чем бедным среди богатых.

Его рабы, уже выстроившиеся у дверей, бросились к паланкину ещё прежде, чем Аврелий успел выйти из него, — кто подавал лесенку, кто произносил панегирики в его честь, кто выкрикивал во всё горло его имя и титулы.

Через мгновение патриций вошёл в атриум, очень похожий по убранству на его собственный, освещённый множеством глиняных светильников, изображающих в самых разных вариантах божественное совокупление Леды и лебедя.

На пороге кабинета его ждал человек лет сорока в элегантном вечернем одеянии кирпичного цвета, со множеством золотых колец на руках. Открытое, слегка угрюмое, небритое лицо смотрело на гостя, источая радушие, словно мёд из сотов.

— Аве, Публий Аврелий; знал бы ты, как я рад видеть тебя здесь! — воскликнул он с сияющими глазам. — Я всю Жизнь мечтал познакомиться с тобой!

— В самом деле? — изумился сенатор, следуя за своим амфитрионом[40] в празднично убранный триклиний. Ещё несколько дней назад он и не слышал его имени.

Первое, что он увидел в зале, была фреска с изображением Амура и Психеи в еще более откровенном объятии, чем Венера и Марс в его домусе на Виминальском холме. В углу рядом с богато накрытым столом стояла копия греческой статуи богини Афродиты, почти точно такая же, как у него. Почувствовав неловкость, патриций решил не придавать значения этим забавным совпадениям.

— Благородный Коммиан, думаю, тебе известно о завещании Курия Катулла, — Аврелий сразу же перешёл к делу. — Как опекун Метеллы Примиллы ты, конечно, можешь сообщить мне кое-что о скандале, в который была вовлечена её старшая сестра.

— Печальнейшая история, мой высокий гость Стаций, — тяжело вздохнув, ответил Коммиан. — Все были уверены, что авгур совершает большую ошибку. Но пройдём сюда, поговорим об этом за ужином. Нофрет, вина! — и тотчас появилась служанка, несомненно египтянка, достаточно красивая, но всё же не столь обворожительная, как Нефер, рабыня-массажистка, за которую Аврелий заплатил двадцать тысяч сестерциев на рынке в Александрии.

— У Катулла, к сожалению, нашлись доказательства и свидетели, — продолжал Коммиан. — Вольноотпущенник Фацет, тот, который сегодня ведёт хозяйство в его доме, нашёл неопровержимые доказательства измены, которые указывали на их домашнего раба. Вскоре после этого одна служанка, когда ей хорошенько пригрозили, подтвердила любовную связь раба и хозяйки. Лично я, однако, всегда был убеждён, что бедная Секунда ни в чём не повинна.

— Что заставляет тебя так думать?

— Меня посещали кое-какие желания, когда я бывал в этой семье. Нет, не то чтобы Секунда давала мне хоть малейший повод для ухаживаний. Она держалась подчёркнуто отчуждённо, даже с неким нарочитым высокомерием. Но, несмотря ни на что, я самонадеянно продолжал рассчитывать на успех. Ведь один вид её мужа, долговязого и тщедушного, словно ощипанный аист, наводил уныние. Даже его нос, уж поверь мне, походил на клюв, к тому же он был староват для неё, педант и определённо лицемер…

— И что же? — заинтересовался Аврелий.

— Ну, всё сложилось ещё хуже, чем у консула Фламиния при Каннах, — вздохнул Коммиан. — После первого же намёка на любовную интрижку Секунда попросила меня больше не появляться в её доме. Кто знает, может, я ей не понравился… Так что я убеждён в её добродетели, немного из гордости, немного из уверенности, что она не стала бы так пренебрежительно отвечать мне, лишь бы отдаться какому-то рабу. Понимаешь, в этом не было никакого смысла.

— Помнишь, как зовут ту служанку, которая свидетельствовала против неё?

— Наверное, я где-то записал её имя. В молодости я любил собирать всевозможные факты, мечтая стать историком… Секретарь поищет запись в моих старых дневниках.

Сказав это, гостеприимный хозяин хлопнул в ладоши, и тут же появились рабы, которые поставили на стол огромные подносы с салатами, яйцами под соусом, моллюсками с зеленью и аппетитными соленьями из оливок.

Спустя немного времени патриций, не поверив своим глазам, увидел входящего в триклинарий грека с остроконечной бородкой. Глубоко поклонившись, тот сообщил хозяину, что дневники находятся в дальней кладовой и их удастся найти только к завтрашнему дню.

— Спасибо, Поллукс, — ответил Порций Коммиан.

У сенатора едва не закружилась голова: атриум, фрески, статуя, бузина, служанка-египтянка, а теперь вот ещё и секретарь, словно плохая копия его Кастора…

— Я сам принесу завтра эти записи, если они тебе нужны! — предложил Коммиан, явно гордясь тем, что помогает расследованию. — А теперь скажи, нравится ли тебе мой дом. Он, конечно, уступает твоему, но я так старался! И нужно, наверное, тебе кое-что объяснить… — добавил он, видя, что Аврелий смущённо молчит. — Видишь ли, благородный Стаций, я только на два года старше тебя. В детстве я обратил на тебя внимание в гимнастическом зале, когда ты тренировался в метании копья вместе с более старшими юношами, высокомерными и чванливыми, державшими себя с нами, подростками, свысока. Однажды я видел, как ты дрался с одним из них, втрое крупнее тебя: он оскорбил нас, назвав дешёвыми ублюдками. Тебе, конечно, досталось, но и ты очень неплохо потрепал его! Когда же мы снова встретились, ты уже носил взрослую тогу и стал отцом семейства. Помню, ты появился на форуме в паланкине в сопровождении рабов, и рядом с тобой сидела прекрасная женщина, которую злые языки называли любовницей твоего покойного отца. Тебе было шестнадцать лет, но ты выглядел таким сильным и уверенным…

— На самом деле я был жутко испуган и боялся, что кто-нибудь заметит это! — рассмеялся Аврелий, вспомнив тот давний случай.

— Как я восхищался тогда тобой! — с волнением проговорил Порций. — Пока над нами еще властвовала плетка наших педагогов, ты уже так высоко взлетел: стал хозяином домуса, главой всех твоих близких и рабов. Зависть, сенатор, это странное чувство. У некоторых оно рождает злобу, у других — желание подражать. Я стал следить со стороны за тем, как идёт твоя жизнь, шаг за шагом, и постепенно ты стал моим кумиром!

Аврелий не почувствовал в этих словах никакой лести. Он всегда очень мало интересовался мнением других, никому не подражая, и, как следствие, вовсе не мечтал, чтобы подражали ему.

— Моя семья, — продолжал Коммиан, — когда-то относилась к римской аристократии, которая гордилась, прежде всего, тем, что все её предки с самых древних времён всегда занимали важные общественные должности. Но за последние семьдесят лет никто из семьи не стал ни сенатором, ни консулом. Семья явно вырождалась. Мои дед и отец мечтали вернуть ей прежний блеск. Они скупили достаточно земель, чтобы обеспечить мне сенаторский доход, и возлагали на меня все свои надежды.

Патриций кивнул, хорошо зная, что миллион сестерциев — состояние, необходимое для вхождения в курию, — по закону должно быть целиком представлено именно земельными наделами. В расчёт не брались поступления от торговли, считавшиеся менее надёжными.

— Меня, однако, нисколько не привлекало сенаторское кресло, — признался Коммиан. Стань я сенатором, пришлось бы потуже затянуть ремень — такой была бы плата за это гордое звание. У меня имелось достаточно средств, чтобы оставаться простым гражданином и жить в своё удовольствие, потому что ведь именно это единственно важно, не так ли? — спросил он, истолковав молчание Аврелия как немое согласие.

— И потому, когда твой отец скончался, ты продал большинство земель и отказался от почестей и политической карьеры, — заключил сенатор.

— И никогда не пожалел об этом, поверь мне, благородный Стаций. Отказавшись от престижного звания, я выиграл в комфорте и радостях жизни — выгодный обмен! рассмеялся Коммиан, широким жестом указав на свой дом, изящную мебель, подобострастных слуг и хорошеньких служанок. — А теперь попробуй дичь. Она из небольшого вольера, который я держу на виа Пренестина, сразу за городом. Представляешь, на сатурналии не только рабы, но и соседи приходили, чтобы попробовать изыски моей кухни.

Аврелий улыбнулся, притворившись, будто не замечает лёгкого оттенка сожаления, с каким Коммиан говорил о своей популярности у жителей квартала. Добровольно исключив себя из правящего класса, он радовался теперь, что царствует над плебеями Целиева холма, которым должен казаться очень богатым господином…

— Чтобы отпраздновать твой визит, я подготовил небольшое представление. Выступят танцовщицы из Аравии, лучшие девушки, которые умеют крутить животом, словно заколдованная под звуки дудки змея. Похоже, в арабских землях их обучают этому с самых юных лет, чтобы тешить истощённую мужественность старых кочевых вождей, — объявил хозяин дома в то время, как музыканты за шторой настраивали инструменты.

Возле стола появились две девушки с большими подкрашенными глазами, с чёрными волосами в косичках по египетской моде и вплетёнными в них крохотными колокольчиками, которые приятно позванивали при малейшем движении.

Аврелий поудобнее улёгся на триклинии, с удовольствием вдыхая аппетитный запах запечённого поросёнка. Почти идеально, решил он, попробовав блюдо. Хотя повар, опасаясь допустить ошибку, несколько перестарался с гарумом.

В общем, ужин получился отличный, танец восхитительный, а вся обстановка располагала скорее к наслаждениям, чем к расследованию преступлений. Одна из танцовщиц, смеясь, подошла ближе, набросив на Аврелия вуаль, только что сорванную с бёдер. Он как раз задумался, попытавшись глубже вникнуть в дело авгура, но тут другая девушка склонилась к нему, продолжая извиваться под звуки цимбал. Быстрый взгляд на её умащённую ароматным маслом кожу убедил его в несвоевременности подобных мыслей.

— Не советую предлагать ей вино, — с усмешкой предупредил Коммиан. — В ночь сатурналий она уснула как убитая, как раз когда должна была составить мне компанию!

Аврелий поднял чашу. Очевидно, что помимо дневника Порций не может сообщить ему ничего стоящего, так что тем более стоило получить удовольствие от ужина и танцовщиц.

О деле Катулла в тот вечер больше не говорили.

На другой день сенатор снова сел в паланкин, который подняли восемь замёрзших нубийцев, и отправился к дому семьи Изаврик на Палатинском холме — одной из немногих частных резиденций, оставшихся там после того, как, следуя примеру Божественного Августа, Цезари выбрали это место для проживания.

Теперь здание выглядело скучным и невзрачным, в сравнении с претенциозными резиденциями хоминес нови[41], настолько разбогатевшими на финансовых операциях и торговле, что у кого-то порой могло возникнуть сомнение — не из одного ли из этих дворцов император правит миром.

Аврелий проехал мимо и приказал остановить паланкин только возле Храма ларов и, желая дальше пройти пешком, отпустил носильщиков.

Нужный ему дом находился за библиотекой Аполлона. Издали едва виднелись жёлтые колонны её портика с пятьюдесятью Данаидами-мужеубийцами, статуи которых римляне вывезли из Греции, пользуясь правом победителей грабить побеждённых.

Дом Металлов представлял собой внушительное строение, которое уже многие десятилетия явно пребывало в запустении: стены настоятельно требовали покраски, а лепнина, которой славился прежде богатый фасад, разрушалась, день за днём тая серым туманом и рассеиваясь в пыль. Удручающий дом, подумал Публий Аврелий, постучав дверным молотком?.

— Кирия не принимает! — ответила ему карга-привратница, захлопнув дверь прямо перед его носом.

Патриций мог поспорить, что в этом доме не было ни одного мужчины и, наверное, даже ни одной служанки детородного возраста. Верховная жрица постаралась обезопасить девственность племянницы Примиллы, которая жила тут одна, приставив к ней суровых сторожей только женского пола из престарелых и очень строгих вдов.

Огорчившись, Публий Аврелий хотел было уже уйти, как вдруг услышал, что кто-то зовёт его из небольшого оконца, закрытого ставнями, не позволявшими рассмотреть собеседника.

— Приходи завтра во втором часу в святилище Фортуны Эквестрис на западной стороне холма. Притворюсь, будто пришла с приношением богине, чтобы встретиться с тобой без свидетелей…

— Буду ждать! — шёпотом пообещал сенатор, обрадовавшись.

Молодой, взволнованный голос мгновенно пробудил его воображение, и он представил себе, какой может быть женщина, которая говорила с ним. Скромная или безнравственная, робкая или бесстыжая, замкнутая в своей патрицианской гордости или снедаемая жаждой свободы, которой ещё никогда не наслаждалась?

Ему припомнилось множество случаев, когда он утешал несчастных девушек, которые, вырвавшись из-под надзора строгих родителей, были готовы к решительным поступкам. Эту миссию Аврелий считал едва ли не своим моральным долгом, от которого грех было бы отказываться, и в предвкушении направил паланкин на викус Патрициус.

Проехав Форум, он остановил нубийцев и пешком отправился в Субуру. Вскоре патриций оказался недалеко от того места, где, по словам Муммия, обнаружили тело мальчика, так что теперь он вполне мог изучить обстановку. Инсула находилась на первой поперечной улице после фонтана «Тритон» — этого пульсирующего сердца квартала, где никто не мог позволить себе индивидуальное снабжение питьевой водой.

Слабый зимний свет с трудом проникал в лабиринт улочек, проходя через густую сеть деревянных балконов, наружных площадок и лестниц, поднимавшихся на невероятную высоту. Обрушения построек были тут в порядке вещей, и ещё чаще здесь случались пожары, при том что повозки огнеборцев с трудом могли пробраться сюда по узким переулкам. В этом чрезвычайно опасном густонаселённом месте, ежедневно рискуя жизнью, проживало большинство жителей Города.

К сожалению, предпринимаемые Цезарями меры безопасности почти не помогали. Не желая терять ни одного сестерция из огромных доходов, приносимых сдачей жилья в аренду, застройщики беззастенчиво обходили ограничения по высоте зданий, понижая высоту каждого последующего этажа, так что в самые дешёвые квартиры нужно было входить, низко пригнувшись, чтобы не стукнуться о потолок.

Аренда одной такой квартиры, где люди теснились в грязи и нищете, стоила столько же, сколько деревенский дом с небольшим участком земли. Но где, если не в Городе, самые бедные могли постоянно получать бесплатный хлеб, бесплатные зрелища и пользоваться бесплатными термами? Куда, если не в столицу мира, устремлялись тысячи иммигрантов со всех концов света греки, финикийцы, иудеи, лигурийцы, галлы, иберийцы, нубийцы, фракийцы, маркоманы[42] — в поисках возможности быстро обогатиться или, по крайней мере, жить получше.

Субура представляла собой логово изгоев. Те, кому начинало везти, старались как можно быстрее перебраться в Трастевере и Веларбо, а если дела шли совсем хорошо, то и на Авентинский холм. Но легионы других нищих готовы были тут же занять их место.

Очевидно, что в таком месте роскошный, подбитый мехом тёплый плащ сенатора не мог не привлечь внимания. Публий Аврелий остановился, сунул кошелёк под тунику, повернул кольцо на пальце рубиновой печатью вниз и достал предусмотрительно захваченный железный кастет. Это примитивное оружие, скрытое под меховой варежкой, могло оказаться неприятным сюрпризом для возможного противника.

На перекрёстке у фонтана какой-то задира с глубоким шрамом на щеке, придававшим ему особенно устрашающий вид, вдруг заорал: «А ну, с дороги!» и сильно толкнул Аврелия. Тот сразу понял, с какой целью это было сделано — Кастор не раз рассказывал ему о приёмах, которыми пользуются уличные грабители.

Ловко увернувшись от хищной руки вора, Публий Аврелий отскочил на обочину, но не удержался и упал на тротуар, прямо на деревянную миску для подаяния, которая стояла возле нищего, сидевшего напротив таверны. Просивший милостыню человек с заячьей губой и жалкими волосками на подбородке даже не шелохнулся. Он так и сидел, пригнувшись к земле, в шерстяной шапке, которая закрывала ему лоб и уши, а глаза при этом обводили всё вокруг пустым взглядом безумца.

Сенатор поставил на место миску и положил в неё пару ассов, которыми тут же завладел хозяин таверны с видом человека, имеющего на то полное право. Несчастный был, конечно, его рабом, понял Публий Аврелий. Все знали, что в закоулки мраморного Города посылали толпы калек просить милостыню, а то и специально калечили здоровых детей, чтобы вызывать жалость прохожих.

А детей в Субуре было очень много, и, к счастью, почти все здоровые. На тротуаре мальчишки постарше играли в орехи, и на них, как заворожённый, смотрел какой-то чумазый малыш.

— Лупино, хватит бездельничать, или останешься сегодня без ужина! — пригрозил скрипучий голос, и из подвального оконца выглянула мрачная косоглазая девушка с такой огромной грудью, что, казалось, она должна мешать ей ходить.

— Иду, Амальфузия! — ответил чумазый мальчик и поспешил спуститься в подвал, где в крохотной едва освещённой комнатушке находилась небольшая ткацкая мастерская.

Заглянув туда, патриций заметил, что всем работавшим за ткацким станком было не больше десяти или двенадцати лет. Чтобы сплетать самые тонкие нити, нужны тонкие и подвижные пальчики. Наверное, Тиберий тоже работал вместе с этими маленькими неутомимыми тружениками, которые быстро перебирали шерстяные нити, натянутые на продырявленную раму. Наверное, он тоже боялся, что строгая нянька оставит его без ужина, если он не успеет выполнить норму…

— Минервина, ты куда запропастилась? — снова раздался голос Амальфузии. — Ну-ка быстро сюда, чучело безмозглое!

Обернувшись, Публий Аврелий увидел тщедушную фигурку, которая с трудом тащила в подвал тяжёлое ведро с водой, набранной у фонтана.

Девочка, которая из последних сил держала ведро обеими покрасневшими от холода руками, вдруг почувствовала, что оно стало невесомым и чья-то большая и крепкая рука подхватила его. Минервина едва успела взглянуть на своего спасителя, как Амальфузия грубо втолкнула её в подвал и быстро закрыла дверь.

Вот так, должно быть, жил и маленький Тиберий, как множество детей-рабов и как другие дети, которые хоть и родились свободными гражданами Рима, тоже страдали от голода и нужды.

Публий Аврелий отступил немного назад, желая внимательно осмотреть фасад. Ветхое здание имело четыре этажа, а на крыше дополнительно пристроили мансарду, почти незаметную снизу.

В подъезде царил полный мрак. Едва сделав несколько шагов, патриций споткнулся обо что-то похожее на дурно пахнущий мешок, который при ближайшем рассмотрении оказался старым винным бурдюком. Вонь от него смешивалась с невыносимыми миазмами от кучи отбросов в углу.

— Да поразит тебя Юпитер своей молнией, дурак несчастный! — проворчала появившаяся словно ниоткуда какая-то мегера. — У тебя что, свиной пузырь вместо глаз, если не видишь, куда прёшь?

Не обращая на неё внимания, Публий Аврелий стал подниматься по каменным ступеням лестницы, которые уже на втором этаже сменились тонкими деревянными досками, делавшимися всё более узкими, чем выше он поднимался.

— Как же попасть в мансарду? — удивился он, оказавшись в тупиковом коридоре, куда выходили двери некоторых помещений, где ютились самые нищие из нищих.

У стены стояло несколько подпорок, которые вели к люку в потолке. Сенатор стал взбираться по ним, пытаясь не замечать их опасного скрипа. С трудом протиснувшись в узкий люк, он выбрался наверх. Отсюда, с высоты виднелся почти скрытый балконами фонтан «Тритон».

На деревянном полу Публий Аврелий увидел две параллельные широкие полосы, процарапанные по высохшей грязи — они вели к самому краю мансарды. Следы, на небольшом расстоянии друг от друга, явно оставили чьи-то худые и не слишком длинные ноги — тут тащили чьё-то тело. Значит, интуиция и доброе сердце Помпонии её не обманули.

Патриций содрогнулся, представив, как упорно сопротивлялся мальчишка, которого хотели сбросить с высоты, как вёл он неравную борьбу с неизвестным злодеем.

Собрав комок сухой грязи с застрявшими в ней волосками и мусором, что скопился в щелях пола, Аврелий отошёл назад, желая осмотреть самый дальний угол мансарды, над которой нависали балки.

Сдвинув какую-то полусгнившую доску, он оказался внутри того, что можно было бы назвать собачьей конурой. Щели в стенах заткнуты рваными тряпками, неспособными защитить от непогоды, грязные лохмотья на полу служили, видимо, подобием ложа, рядом стояла миска, своей пустотой огорчившая бы даже таракана.

Рядом валялся грязный тряпичный мешок, и патриций заглянул в него, надеясь на какое-нибудь случайное открытие. Там оказались заплесневелый слипшийся комок чего-то сладкого и горстка остро пахнущих семян. Лесной фенхель, сразу узнал Аврелий, любивший его в блюдах Ортензия.

Среди этих жалких отбросов выделялся лишь один ценный предмет — сверкающий серебряный канделябр, который Тиберий украл во время праздника сатурналий.

Мальчик не успел продать его, а может, не смог найти в себе силы расстаться с единственной дорогой и красивой вещью, впервые попавшей ему в руки. Подумав об этом, Публий Аврелий неожиданно испытал странную неловкость при мысли о своём мраморном кабинете с горячим гипокаустом и раскрашенной лепниной на сводчатом потолке.

Судьба порой слишком много даёт одним и слишком мало другим, с горечью заключил он. Но, так или иначе, смертным дано судить о её замысле не больше, чем это могут делать раздавленные муравьи или срезанные плугом крестьянина цветы.

Но когда Судьба, желая исполнить свой коварный замысел, делает это руками человека, то можно восстановить хотя бы видимость справедливости и наказать земного, если не божественного виновника. Чтобы сделать это, нужно было найти кое-что ещё…

И это кое-что, конечно, нашлось — под рваным одеялом лежал ключ. Аврелий взял его и тут же услышал, что кто-то поднимается по лестнице Он замер у стены возле люка и затаил дыхание в ожидании незваного гостя. А тот, словно зверь, почуявший опасность, остановился и вдруг побежал обратно вниз по лестнице.

Сенатор бросился следом за ним с тем бешеным азартом, каким обладал в молодости и благодаря которому всегда выигрывал соревнования в беге. И только когда его широкие плечи застряли в узком проёме, он понял, что годы, прошедшие с тех пор, сильно поубавили его ловкость, не подарив взамен столько же здравого смысла.

Желая как можно быстрее вырваться из западни, Аврелий рванулся с таким нетерпением и с такой силой, что тонкая стена качнулась, и на него обрушилась балка.

Когда он приоткрыл ослепшие от поднятой пыли глаза и попытался вылезти из груды обломков, ему показалось, будто какая-то тень тихо скользнула к лестнице. Мгновение спустя в коридоре оставались только грязь и вонь застарелой мочи.

Осторожно, с трудом спустившись вниз, он вдруг оказался прямо в таверне, где возле прилавка, где раздавали горячий суп, толпилось немало народу.

— Не видели, кто-нибудь выходил сейчас отсюда? Куда он пошёл? — спросил сенатор.

— Советую ставить на Цирруса, — ответил посетитель, оборачиваясь к стоявшему рядом с ним человеку, как если бы Аврелий вдруг волшебным образом сделался невидимкой. — Ферокс ничего не стоит в ближнем бою и на последней тренировке едва держался на ногах. Вчера ставили два к одному, что его побьют, и даже три.

— Нет, — ответил тот, кому был адресован совет. — Я лучше поставлю на слонов. Эти звери в один миг сделают котлету из колесницы галльских гладиаторов… Согласен, Аристобул? закончил он, обернувшись к молчаливому хозяину, и тот в ответ лишь пожал плечами.

— Не знаете ли, случайно… — снова заговорил Аврелий.

Хозяин молча указал ему на дощечку с ценами, в то время как посетители ставили свои миски на прилавок и выходили на улицу. Даже покупка грязной сосиски по цене, десятикратно превышающей её реальную стоимость, не развязала язык молчаливому хозяину. Он принялся озабоченно мыть миски и черпаки, желая показать этому назойливому типу, что ему некогда.

— Да обрушится на вас палица Геркулеса! Вам что, языки всем поотрезали? — в сердцах вскипел патриций, с обидой в душе вышел из таверны и направился к нищему, сидевшему на тротуаре.

— Эй, ты! — позвал он и повертел перед его носом дымящейся сосиской. Нищий, промямлив что-то нечленораздельное, нерешительно и с явным опасением протянул руку.

Возле него скулил пёс. Точно так же, как с людьми, поступает судьба и с животными — то проявляет великодушие, то скупится на подарки. Редко, однако, она проявляла такую скупость, как в отношении этого несчастного существа.

Горбатый, с широкой челюстью, пёс был величиной с хорошую овцу, но совершенно лишён её трусливости. Мутный, недоверчивый взгляд говорил о непредсказуемом характере, а непрерывное глухое рычание не позволяло надеяться на какое-либо смирение.

Если к этому добавить, что короткое тело его было полностью покрыто грязной чёрной шерстью, а из пасти текла слюна, легко понять, почему Аврелию не удалось установить с ним дружеских отношений.

Держась на всякий случай на расстоянии, он протянул нищему сосиску, и тот, бросив кусок мохнатому уроду, с жадностью вцепился в неё зубами, обозначив губами нечто похожее на улыбку.

Вздохнув, сенатор вернулся на перекрёсток. Несмотря на красивый дорогой плащ, никто не замечал его. Или он действительно становился невидимым, или же по велению богов жители Субуры все сразу вдруг ослепли, оглохли и онемели.

Хотя, по правде говоря, не все. Потому что неожиданно перед Аврелием остановились трое громил, вышедших из подъезда, а переулок внезапно опустел.

— Этот щёголь явно заблудился. Ну что, ребята, поможем ему найти дорогу? — усмехнулся один из них, который оказался тем самым уличным вором, что толкнул Аврелия на перекрёстке.

— Но сначала он должен как-то отблагодарить нас за это, не так ли, Лурий? — ответили друзья.

Патриций искоса взглянул на них: на всех троих были коричневые шапки с широкими полями, и все трое поигрывали острыми ножами.

«Справлюсь!» — решил Аврелий. На его стороне была внезапность, потому что парни, привыкшие иметь дело с беспомощными жертвами, не ожидали сопротивления и оказались к нему не готовы.

Не колеблясь, Аврелий решительно атаковал первым, стремительно ударив спрятанным в варежке кастетом в живот того, кто показался ему главарём. Следующим ударом выбил нож из руки второго парня, выхватил из-под туники кинжал и, круто обернувшись вокруг себя, ухватил за шиворот третьего.

— Не двигаться, или я убью его! — пригрозил он.

— Успокойся, дядюшка, — с вызовом произнёс тот, кто отзывался на имя Лурия, потирая живот и с трудом вставая на ноги, — Наверное, ты здесь новичок и не знаешь правил. Мы охраняем перекрёсток, и чтобы пройти тут, ты должен заплатить пошлину. Если не поспешишь, через минуту улицу заполнят наши друзья, и ножичек, что держишь в руках, никак тебе не поможет.

— Но к тому времени твой приятель будет уже мёртв! — ответил патриций, с силой прижав кинжал к горлу своего пленника.

— Да сделай же что-нибудь, Лурий, или этот скот зарежет меня! — взмолился невезучий грабитель.

— Успокойся, Рамир, — прошипел Лурий, — И не ной, как девчонка!

Парни быстро переглянулись, оценивая, насколько жизнь приятеля дороже отступления, которое перечеркнёт их славу главных бандитов в квартале. Кто в будущем убоится их угроз, если сейчас они отступят перед этим франтом в дорогих одеждах?

Решение было принято мгновенно, и двое парней стали приближаться к сенатору, пока Рамир кудахтал, словно курица, за которой гонится хорёк.

И тут в пустом переулке прозвучал властный голос:

— Эй, вы! Оставьте его!

В конце улицы появился человек в роскошном плаще, сапогах, украшенных драгоценными камнями, и с блестящей синей лентой в волосах.

Важный незнакомец, должно быть, пользовался в округе немалым авторитетом, потому что после его окрика оба парня тотчас скрылись, с презрением сплюнув в сторону сенатора.

Патриций подождал, пока они отошли достаточно далеко, прежде чем швырнуть Рамира на землю.

— И не вздумай попытаться проделать это снова! Я умею быть и не таким вежливым! — предупредил он.

— Эти петушки, привыкшие задирать хвост, нуждались в уроке! — рассмеялся тот, кто остановил разбойников.

— Без твоего вмешательства мне досталось бы, — ответил Публий Аврелий. — Кстати, кого я должен благодарить?

— Меня зовут Каллипп. Торговец рабами. Лурий — мой помощник.

Сенатор сразу понял, что встретил сведущего человека.

— В таком случае ты, наверное, знаешь что-нибудь о мальчике-рабе, который свалился с крыши здесь поблизости. Возможно, он найдёныш.

— А, ты про этого щенка Тиберия! — с презрительной ухмылкой произнёс Каллипп. — Я дал ему крышу над головой, здесь, в инсуле, и занимал время от времени кое-какой работой. Но дети, вскормленные козьим молоком, слишком рахитичны, чтобы стать хорошими любовниками для мужеложцев. А этот к тому же оказался бунтарём, вспыльчивым смутьяном, даже плётка его не усмиряла. И когда мальчишку попросил у меня один незнакомец, я и продал его. Недорого, да почти даром отдал. Только рад был, что избавился.

— Собираешь детей для какой-то работы?

— Нет, теперь уже нет. Одно время этим стоило заниматься, я находил сразу пять или шесть мальчишек за ночь и отдавал их одной няньке в надежде, что выживут хотя бы двое. Но с тех пор, как ваши легионы доставили сюда столько дешёвых рабочих рук, эта затея перестала быть прибыльной. А Тиберий был парнишкой весьма напористым. Должно быть, удрал от нового хозяина, потому что за несколько дней до смерти объявился в квартале с таким видом, словно задумал крупное ограбление. Наверное, он провернул какое-то дело, это и стоило ему жизни. И в самом деле, ты не единственный, кто интересуется им…

— А кто ещё? — насторожился Аврелий.

— Сегодня утром в Мацеллуме какая-то женщина спрашивала о нём. И уж если это говорю тебе я, можешь мне верить, я знаю всё, что происходит на этих улицах! — с гордостью заявил Каллипп, щёлкнув пальцами — большим и средним, ноготь которого был намного длиннее других. — Кстати, о рабах. Если хочешь кого-то прикупить, могу предложить нескольких гладиаторов, не знавших поражений, на арене это настоящие быки, спят и видят, как бы зарезать кого-нибудь под аплодисменты публики. Есть у меня двое безбородых подростков, сирийцы, с такой нежной кожей… Впрочем, нет, ты не из этих, — тотчас поправился он, глядя на мрачное лицо сенатора. — А что скажешь в таком случае о танцовщицах из Индии, способных вернуть к жизни даже восьмидесятилетнего паралитика?

— Видно будет, — неопределённо ответил Аврелий, нисколько не желая продолжать разговор с этим скользким типом.

«Что это была за женщина, которая расспрашивала о Тиберии?» — спрашивал он себя, вновь направляясь на Форум. Может, хозяйка, от которой маленький раб пытался убежать, прячась под крышей инсулы? А может, его искала жена некоего Адриатика, чьё имя указано на ошейнике? Но в таком случае разве владельцы не обратились бы к властям с заявлением о бегстве вместо того, чтобы самим разыскивать его? А если эту неизвестную женщину связывали с Тиберием какие-то личные отношения? Иногда матери, вынужденные бросать детей в пелёнках, пытаются издали следить за их судьбой, не выдавая себя. А возможно, это просто плебейка с пустым кошельком, которой случалось нанимать иногда маленького слугу для помощи по хозяйству, или же какая-нибудь любопытная домохозяйка, которая хотела знать всё обо всех, чтобы было о чем посудачить с подругами на берегу Тибра, когда стирают бельё.

Задумавшись об этом, Аврелий опять оказался на перекрёстке и свернул из него в район со множеством мелких лавчонок, где ютились уже состарившиеся проститутки. Старые волчицы[43], слишком жалко одетые даже для самых дешёвых борделей, предлагали себя, с надеждой глядя на каждого прохожего, уверенные, что в городе, где полно одиноких мужчин, всегда найдётся какой-нибудь неприхотливый раб, готовый выложить пару ассов, чтобы провести с ними время.

При появлении сенатора две шлюхи поспешили ему навстречу, но остальные даже не тронулись с места, посчитав вновь прибывшего слишком богатым, чтобы нуждаться в их увядшей красоте.

Одна из проституток, одетая хуже всех, сильно хромая, подошла к нему вплотную и, прежде чем патриций успел отстранить её, шепнула:

— Я знаю то, что тебя интересует!

В Субуре слухи разносятся мгновенно, подумал Аврелий и позволил под недоумевающими и завистливыми взглядами товарок отвести себя в каморку.

— Ох, Персеида, уж не слепой ли тебе попался, случайно? — полетели им в спину шуточки.

— Не обращай внимания на этих змеюк! — ответила Персеида и потом несколько обиженно добавила: — И чего рассматриваешь меня во все глаза? Клиентам наплевать, что у меня одна нога короче другой. Своим ремеслом я занимаюсь лёжа!

Клиентов этих немного, рассудил патриций, окинув взглядом комнатушку. В ней стоял густой запах капустного супа, который только что кто-то сварил на тротуаре, вопреки всем противопожарным правилам. Почти всю крохотную комнатку, метров шести, не больше, занимало небольшое, сложенное из кирпичей возвышение, служившее кроватью и застеленное изъеденным молью плащом неопределённого цвета.

— И что же? — спросил Публий Аврелий, повертев у неё перед носом монетой в десять сестерциев — мелочь, но не для женщины, продававшейся за несколько ассов.

— Ребёнок, которого ищешь, был дружен с Барбулой, нищим, что сидит напротив таверны. Этот тротуар его дом, он спит прямо на земле, свернувшись калачиком, и сидит там целыми днями, покидая это место только для того, чтобы сходить в Дом весталок, где ему дают остатки ужина. Но его непросто понять, он дурачок и страдает падучей, из-за которой то и дело бьётся в конвульсиях, — объяснила Персеида.

Болезнь богов (та самая, что сразила Цезаря и Александра и которую нарочно приписывал себе Калигула, желая подтвердить своё божественное происхождение) не является признаком слабости ума, рассудил Аврелий, но по тому, что он видел, у нищего были и другие недуги… Огорчённый сенатор хотел было уже отодвинуть занавеску, чтобы уйти. Так называемые сведения стоили куда меньше того, во что обошлись ему.

— Не уходи так быстро, а то они плохо подумают обо мне, — задержала его проститутка. В ней заговорила профессиональная гордость, которую мог бы проявить какой-нибудь знаменитый ритор. — В моём деле репутация — это всё!

— Что скажешь об этих парнях, что пристали ко мне у фонтана? — спросил патриций, звякнув ещё одной монетой.

— Это «Братство Тритона». Они защищают таверну от нападений за небольшую мзду, — ответила Персеида.

— Понимаю. А если какой-нибудь лавочник отказывается платить дань, то на следующий день от его заведения остаются одни ошмётки, — усмехнулся Аврелий, прекрасно зная, как широко распространено подобное подлое вымогательство.

Он вышел на улицу и отправился своим путём, но в конце переулка вдруг передумал и укрылся за вывеской, решив издали понаблюдать за жалким жилищем проститутки.

Ждать пришлось недолго — Каллипп в своём безвкусном одеянии вошёл в комнатушку Персе-иды уверенно и нагло, как хозяин.

Проститутка и её сутенёр, конечно, сговорились, желая обвести его, решил он. В общем, с него вполне достаточно Субуры, обманщиков, шлюх, задир и грабителей, отвратительной вони и враждебных взглядов.

Он ускорил шаги и вышел на Аргилетум. Знакомый запах кедрового масла, которым пропитывали папирусы для защиты от плесени, он вдохнул как драгоценный бальзам. Он снова находился в Риме — среди книг, мрамора, мозаик, и человеческий муравейник, который он оставил позади, показался ему невероятно далёким.