У ночи много секретов

XVII

Племянница верховной жрицы выглядела потрясённой, дрожала и обливалась слезами. Публий Аврелий предложил ей стул и попросил успокоиться, но девушка словно не слышала его.

— Сенатор, я в опасности! Я больше ни минуты не могу оставаться в своём доме! — воскликнула она в отчаянии. — Боги, что будет, когда об этом узнает тётушка!

— А в чём, собственно, дело? — спросил патриций, не слишком обеспокоившись, полагая, что такая впечатлительная девушка, как Метелла, могла испугаться даже какой-нибудь тени или необычного звука.

— Я увидела это сегодня утром, напротив моего домуса. Красного цвета, выглядело жутко, отвратительно… Я думала, что потеряю сознание!

Ещё один труп, содрогнулся сенатор: кто-то намерен без конца проливать кровь, лишь бы подтвердить последнюю волю Курия Катулла.

— Знал бы ты, как это ужасно… — продолжала девушка. — И ведь прочитали все!

— Не понимаю: о чём ты говоришь? — растерялся патриций.

— О неприличной надписи, которую сделали сегодня ночью у моего дома! В ней говорилось, что моя сестра была пу… путида… — пролепетала Примилла.

— Putida moecha, грязная проститутка, — спокойно закончил фразу Аврелий, позабыв жуткие кровавые картины, которые на мгновение промелькнули у него в голове. — Не переживай, Метелла. Очень многим женщинам хотя бы раз в жизни доводится слышать в свой адрес такие слова, но ещё никто от этого не умер!

— Но как ты не понимаешь! — воскликнула она. — Это же покушение на мою репутацию, если не на саму мою жизнь! Как я могу жить на Палатинском холме с такой надписью напротив моих дверей? Мой дом охраняет всего лишь пара старых служанок. Наверное, какой-то злоумышленник хочет проникнуть, чтобы обворовать или воспользоваться мной. Я испугалась и убежала, не представляя, где найти убежище. Потом вспомнила, что у тебя сейчас гостит матрона, известная своей безупречной добродетелью, поэтому решила, что можно попросить о помощи, или мне останется лишь отправиться в Дом весталок и, возможно, уже никогда не выйти оттуда!

— Я был бы счастлив оказать тебе гостеприимство, Метелла, но дело в том… — ответил сенатор и уже готов был честно признаться девушке, что Помпония временно отсутствует, но осёкся. С некоторых пор с ним явно что-то происходит… С годами его дерзость и удаль рискуют смениться скучной и тупой благопристойностью. И если так будет продолжаться, то очень скоро он превратится в уважаемого, благоразумного человека, тоскующего о золотом веке, когда существовали прочные моральные принципы, а молодёжь была воспитанна и почтительна.

Дурной знак, сказал себе патриций, очень дурной. Когда осторожность и сомнение лишают человека удовольствия, которое может доставить какой-нибудь скандал или высмеивание лицемеров, значит, зрелость уже на пороге и некогда блестящий, уверенный в себе молодой человек уже готов уступить место умеренному конформисту среднего возраста.

Рано ещё, встряхнулся он. Ему только сорок три года: зрелость, честность и осторожность могут подождать ещё немного, а вот сыграть небольшую шутку с Примиллой вряд ли представится: ещё случай…

— Оставайся сколько хочешь! У меня ты в полной безопасности! — весело улыбаясь, успокоил он Метеллу и, препоручив её заботам служанок, вышел в вестибюль, где тем временем уже материализовался Кастор.

— Мне несказанно повезло, хозяин. Помнишь, ты велел не упускать из виду молодую весталку Юниллу? Я отправил следить за ней рабыню Гайю, переодетую простолюдинкой, и вот… Служанка хорошо поработала, хозяин, по меньшей мере на пять денариев… — И александриец протянул раскрытую ладонь. Патриций, ни слова не говоря, выложил награду рабыне и процент посреднику.

— Эй, тебе тоже досталась! — удивился секретарь, возвращая хозяину фальшивую монету. Аврелий в смущении посмотрел на неё, никак не припоминая, откуда она у него взялась.

— Ну, и что дальше, Кастор? Не тяни!

— Сегодня утром Юнилла вышла из задней двери Дома весталок. На голове вместо обычной белой накидки был капюшон, закрывавший пол-лица, и это сразу же насторожило Гайю. Она поспешила сообщить об этом мне. Я последовал за девушкой через остров Тиберина на другой берег реки, а там она исчезла в небольшом переулке за виа Аврелия.

— Мужчина, любовник… — решил сенатор.

— Ничего подобного, хозяин. Это оказалась астролог, гадалка, делающая предсказания по звёздам, некая Деянира. Согласись, что для весталки довольно необычно — обращаться к ней, тем более теперь, когда все эти пророчества в Риме под запретом.

— Ясно, что, несмотря на это, маги и гадалки продолжают как ни в чём не бывало практиковать своё искусство обмана, и вокруг них вертятся тысячи не облагаемых налогом сестерциев. Запреты совершенно бесполезны, пока существуют дураки, готовые их кормит

— На самом деле, похоже, Деянира не так проста, хозяин. В отличие от других, она не кидает кости и не гадает по руке, напротив, предпочитает окутывать свой обман неким наукообразием, утверждая, что, поскольку судьба пишется на небесах, чтобы узнать её, нужно математически просчитать положение зодиакальных созвездий в день рождения.

— Обычные вавилонские предания. Хотелось бы знать, когда, наконец, пройдёт на них мода! — скучая, посетовал Аврелий. — Коммиан говорил, что пропавшая служанка Катуллов тоже увлекалась астрологией…

— Вот именно, хозяин! — радостно подхватил Кастор.

— Не станешь ведь ты утверждать, что у Деяниры родимое пятно на правой щеке?

— Не стану. Однако, посмотрев на неё, я кое о чём догадался. Желая подчеркнуть тесную связь со звёздным миром, она нанесла на обе свои щеки астральные символы: на левой нарисовала растушую луну, на правой — солнечный диск.

— На правой, да? Спорю, что солнце ярко-красного цвета и достаточно большое, чтобы скрыть родимое пятно… Клянусь бородой Дионисия, это слишком прекрасно, чтобы быть правдой!

— Тебе остаётся только лично убедиться. Я записал тебя на седьмой час вечера, когда все отправляются в термы и Рим практически пустеет…

— Отлично, Кастор! — воскликнул сенатор. — Мне понадобится твоя помощь. Приготовь какую-нибудь простую, но приличную одежду, какую мог бы носить слуга большой семьи… Нет, не такую, как у тебя, а как у нормального слуги, которому не придёт в голову опустошать гардероб хозяина.

— Я уже позволил себе позаботиться об этом. Вот смотри: одноцветная туника и плащ того ржавого цвета, который сводит к минимуму счёт из прачечной. А вот крепкая, но немного поношенная обувь и пара серебряных застёжек для одежды, ну просто чтобы не выглядеть совсем уж нищим. И учитывая, что идёшь к гадалке, может быть, найдёшь нужной и другую маленькую деталь… нет, вижу, она тебя не интересует… — покачал он головой, пересчитывая полученные чаевые, с его точки зрения, довольно скромные.

— Выкладывай! — проворчал патриций, добавив ещё одну монету.

— Примилла тоже побывала у этой гадалки некоторое время тому назад и купила одно из её чудодейственных средств…

— Если служанка Марния и гадалка Деянира одно и то же лицо, трудно допустить, что это случайность, — рассудил сенатор, переодеваясь в плебейскую одежду. — Иду сейчас же, а по дороге загляну к стражникам, может, у Муммия есть какие-нибудь новости для меня!

В седьмом часу Аврелий был уже на мосту Цестия и пробивался сквозь толпу, шедшую навстречу в термы Агриппы на Марсовом поле, где по воле дарителя любой человек, будь то римский гражданин, вольноотпущенник или раб, мог ежедневно бесплатно пользоваться большим общественным бассейном.

Каждый день ближе к вечеру весь Рим стекался в одно из многочисленных банных строений, превратившихся в самые настоящие светские салоны, где во время омовения встречались друзья, обсуждались сделки, решались вопросы усыновления, заключались браки и затевались разводы.

И каждый день во время посещения терм хаотичное движение в столице как будто замирало и с ещё большей силой возобновлялось ближе к закату, когда клиенты, разного рода прихлебатели и бездельники выходили на улицу, чтобы раздобыть себе приглашение на ужин.

На виа Тиберино толпа была уже не такой плотной, а когда патриций миновал дорогу, что вела к храму Доброй Богини, и вышел на виа Аврелия Ветус, на улице оставалось лишь несколько запоздалых прохожих.

Слева виднелись большие ворота городской пожарной службы в Трастевере. Возле них Муммий Вер отчитывал одного из своих подчинённых.

— Убери эту штуку с брони, Игнаций, ты ведь не на танцульки отправляешься! У пожарного, как и у легионера, форма является символом государственного порядка! Думаешь, варвары испугаются, если увидят легионеров, разряжённых наподобие ассирийских проституток? — разорялся придирчивый вице-префект, указывая на цветную ленту, которую молодой стражник, высокий, атлетического сложения парень с необычной белой прядью в рыжих волосах, посмел приколоть к своему кожаному панцирю.

Затаив дыхание, Аврелий неслышно прошёл мимо, желая убедиться, что переодевание сделало его неузнаваемым.

— Приветствую тебя, сенатор Стаций! — сразу же разочаровал его вице-префект. — А я тут устроил головомойку этому красавчику. Игнаций, конечно, молодец, ничего не скажешь, достаточно посмотреть на волосы, которые отросли у него там, куда год назад пришёлся удар ножом. И голова у парня отлично работает, но что касается порядка, то это просто наказание!

В устах Муммия подобная критика была серьёзной похвалой. Молодой человек улыбнулся, и вице-префект наградил его дружеским хлопком по плечу.

— Мне сообщили, ты нашёл хозяина того маленького раба…

— Не говори мне, что тебе удалось узнать что-то про Адриатика! — изумился патриций.

Муммий потупил взгляд, источая гордость изо всех пор.

— Ну, мы же всё-таки профессионалы! Знаешь Остию, не так ли? Так вот, к твоему сведению, Клавдий Цезарь велел замостить там площадь с портиками, рядом с четырьмя небольшими храмами — Венеры, Фортуны, Цереры и Надежды. И теперь там размещаются конторы судовладельцев, прибывающих туда со всех концов империи — карфагенян, ливийцев, нарбонцев…

— И адриатиков! — хлопнул себя по лбу Аврелий. — Вот почему я не мог найти хозяина Тиберия — вместо названия города, откуда он родом, нужно было искать судовладельца, рабом которого он был! Ты гений, Муммий!

— Ну на самом деле это идея Игнация… — и вице-префект с улыбкой указал на юношу.

— Я действовал как частное лицо, — уточнил молодой человек. — Труп обнаружили днём, так что заниматься этим делом должны были преторианцы, а не мы, но они, как ты знаешь, не очень-то к нам расположены.

Сенатор понимающе кивнул. Соперничество преторианской гвардии и ночных стражей огня было всем известно, как и его печальные последствия, которые сказывались на общественном порядке. Члены обеих служб не желали делиться информацией и не раз дрались на мечах, приняв друг друга за бандитов.

— Представляешь, сенатор, когда двоюродного брата Игнация, этого слабака, который мог наложить в штаны при виде горящей соломинки, уволили из нашей когорты, ему удалось поступить на службу к преторианцам. Там всех принимают! — объяснил Муммий, считавший такой переход в стан противника настоящим оскорблением.

— Зная его привычки, я несколько месяцев наблюдал за ним. За это время он дважды принял предложение пообедать и бесплатно наведаться в бордель, — продолжал Игнаций. — Удивляться не приходится — ты же знаешь, что за публика в преторианской гвардии!

— Думаешь донести на него? — вздрогнул патриций, обеспокоившись не столько судьбой негодяя, сколько самого стража огня: вряд ли начальство оценит его неподкупность, опасаясь невыгодного сравнения.

— На этот раз я только предложил ему выпить, — неуверенно произнёс Игнаций, косясь на своего сурового командира.

— Ужин сегодня, несколько монет завтра, и вот ты уже навсегда попался в путы коррупции! — заключил Муммий Вер. — На этот раз, Игнаций, я, так и быть, закрою на это глаза, если тебе удалось узнать что-то важное об Адриатике.

— Он несколько лет работал портовым грузчиком в Брундизиуме[75], но, видимо, занимался ещё какими-то неблаговидными делами, потому что быстро сумел скопить денег и выкупить себя из рабства. Как только это случилось, перебрался в Рим, тут следы теряются до той поры, пока его имя не всплывает при продаже девятилетнего раба Фетонита. О контракте нам известно, потому что ребёнок, захваченный где-то по ту сторону Истрии[76], прибыл в Рим уже больным и вскоре умер, после чего покупатель потребовал у продавца компенсацию.

Аврелий не слишком удавился: малолетние слуги были повсюду чем-то настолько само собой разумеющимся, что никому никогда даже в голову не приходило поинтересоваться их происхождением. Большинство из них появлялось на рабских рынках в результате бесчисленных войн, набегов и грабежей, когда римляне захватывали золото, брали в плен женщин и детей.

Худо ли, бедно ли, Адриатик пришёл к соглашению с потерпевшей стороной — с горожанином Порцием Коммианом.

Сенатор насторожился. Выходит, этот жизнерадостный весельчак и хозяин Тиберия были знакомы…

— А год назад Адриатик купил у Каллиппа из Ансиры нового раба по имени Тиберий, того самого, которого мы нашли возле инсулы в Субуре.

— Знаю этого обманщика, — усмехнулся Аврелий. — Надо будет навестить его на днях.

— И мне тоже, — присоединился вице-префект. — С тех пор, как мы поймали его на торговле крадеными вещами, Каллипп стал нашим осведомителем.

Муммий оказался просто кладезем сведений, и, в знак благодарности, сенатор сообщил ему о мастерской фальшивомонетчиков во дворе гончара Фронтея.

— О Гермес, не об этих ли нумми субаэрати идёт речь, которыми наводнён сейчас весь город? — удивился Муммий. — Как мы ни старались, так и не смогли узнать, откуда они берутся. Обычно нам быстро удаётся проследить этот путь, но сейчас кажется, будто поддельные монеты текут рекой со всех сторон, — заключил вице-префект, покачав головой, и Аврелий направился в переулок, где жила гадалка-астролог.

Две служанки провели его по небольшому коридору в дальнюю комнату. Не обычная тёмная, затхлая пещера, отметил Аврелий, входя, а чистое, хорошо побелённое помещение без всяких следов разного хлама, якобы создающего полу-мистическую обстановку, с помощью которой провидицы обычно стараются произвести впечатление на клиента.

О том, что тут занимаются гаданием, говорило множество карт звёздного неба, которыми был завален стол. За ним сидела женщина с льняной повязкой на голове и двумя симметричными знаками на щеках.

Да, это могла быть служанка Марния, решил сенатор, рассматривая солнечный круг на её щеке. По возрасту вполне подходила. Возможно ли, чтобы великий господин Случай оказал ему помощь, к тому же безвозмездно?

— Как, ты сказал, тебя зовут? — спросила женщина, в то время как более молодая служанка, изящная девочка лет десяти или даже меньше, протянула ему чашу с горячим вином.

— А я не говорил, как меня зовут, — улыбнулся Аврелий.

— Неважно, мне главное знать, когда ты родился, — высокомерно заявила провидица и внимательно осмотрела клиента, выискивая по одежде, жестам и выражению лица какие-то приметы его жизненных затруднений.

Аврелий сидел спокойно, сложив руки на груди, стараясь ничем не выдать себя. Каждый из них несколько мгновений оценивал друг друга. Оба жертвы, и оба — хищники.

— Накануне ноябрьских нон, — прервал молчание сенатор.

— Значит, когда солнце было в Скорпионе. Характер сильный, в подчинении живого ума.

Ответ гадалки не слишком отличался от обычного шаблона, принятого всеми другими обманщиками, отметил патриций. Сначала осыпают, вернее усыпляют клиента комплиментами, потом туманно указывают на какие-то трудности или испытания и заканчивают неизменными обещаниями самого что ни на есть светлого и безоблачного будущего, которого можно достичь с помощью ценных советов астролога, за что его, разумеется, следует вознаградить.

— Ты пережил опасности и страдания, когда над твоим знаком навис Сатурн, но теперь он счастливо соединился с Юпитером… — тараторила Деянира обычную астрологическую чепуху.

Но вдруг она умолкла: её взгляд упал на правую руку сенатора, на то место, где на фаланге указательного пальца остался след от перстня. Пытливый взгляд Деяниры быстро сопоставил эту деталь с аккуратными, чистыми ногтями и прекрасной стрижкой Аврелия, сразу же распознав работу отличного частного брадобрея.

Когда она снова заговорила, голос её звучал осторожно и проникновенно:

— Вижу большое богатство, власть, славу и деньги, деньги, деньги…

— Ты очень догадлива и могла бы стать отличным сыщиком! Я недооценил тебя, — засмеялся сенатор, разглядывая родимое пятно, которое проступало на щеке гадалки под рисунком, таявшим от тепла жаровни.

— Что тебе от меня нужно? — с подозрением спросила она.

— Прежде всего, скажи, что ты продала племяннице верховной жрицы?

Гадалка, похоже, облегчённо вздохнула, словно ожидала совсем другого, более щекотливого вопроса.

— Настой для того, чтобы найти мужа, — тотчас призналась она.

— Ладно, идём дальше. Мы оба знаем, что я — не слуга и ты не Деянира, а Марния, бывшая служанка Катуллов!

— Ну и что? Я — свободный человек, и у меня нет проблем с законом, — возразила она. — Я была рабой и делала только то, что приказывали! Случай с ребёнком Секунды не такой уж необычный. Сотни детей, рождённых служанками и проститутками, каждый день отправляются на свалку, и никто не возмущается. Так или иначе, судьбу этого несчастного создания предрешило расположение небесных светил. Никто не мог бы спасти его.

Ещё бы, ведь все верят в это шарлатанство, даже философы, кроме эпикурейцев. Но вернёмся к тебе. Ты обвинила свою хозяйку в прелюбодеянии…

— Она сама себя обвинила, написав письмо и назначив свидание любовнику. Секунда была маленькой надменной лицемеркой, никогда не смотревшей в глаза. Я уж не говорю про её двусмысленные и предосудительные манеры.

— Особенно если твоя предыдущая хозяйка, с которой у тебя сохранились тёплые отношения, помогала правильно истолковывать их…

— Мне нравилось служить Корнелии Пульхре, — призналась Деянира. — Мы были ровесницы, почти подруги. Она просила меня прочитать по звёздам, когда ждать того ребёнка, о котором так мечтала. Это наконец избавило бы её от неприятного замужества, ведь отец обещал, что, родив сына, она сможет вернуться домой…

Аврелий нисколько не удивился: временные браки и дети, рождённые в залог союза, полностью входили в традиционный древний обычай предков.

— Когда родился Мамерк, Корнелия ушла, оставив, как было принято, ребёнка у отца. Но часто навещала малыша. В эти моменты новая хозяйка, недовольная её присутствием, удалялась в свои комнаты, якобы из-за того, что это нарушает её покой. Тогда мы с Корнелией смеялись над её угрюмой скромностью, к нам нередко присоединялись слуги, которым тоже не нравилось высокомерие Секунды. Никто в доме не был к ней дружески расположен.

Выходит, Корнелия бывала в доме авгура и после развода, свободно сея подозрения, делая оскорбительные намёки в отношении беззащитной Секунды, которая из-за стеснительности или гордости не решалась восстать против такого положения вещей.

«Когда мягкость характера не имеет границ и попустительствует дурному влиянию, — подумал сенатор, она престаёт быть добродетелью и превращается в недостаток, за который порой приходится расплачиваться непомерной ценой».

Скромность Секунды, её спесь и неумение общаться с людьми лишили её симпатии домашних и рабов — настоящих членов семьи, с которыми римские женщины разделяли повседневную жизнь во время частых отлучек мужей, — так что, когда обнаружилось письмо, в её защиту не поднялся ни один взволнованный голос.

— Я не солгала отцу семейства, — продолжала Марния. — Я только сказала, что предполагаю, и больше ничего. Это он должен был рассудить, а не я, скромная служанка. Катулл дал мне свободу и немного денег при условии, что исчезну. Я спрятала родимое пятно и превратилась в Деяниру, астролога.

— А наследник действительно был уродлив? — взволнованно спросил Аврелий.

— Нет, но… — гадалка хотела было что-то сказать и запнулась.

— Говори же! — потребовал ответа сенатор, схватив её за руку.

— Я поклялась богам, что никогда не открою этого, — неуверенно произнесла она.

— Прошло столько времени с тех пор, как боги общались со смертными. Теперь они живут на Олимпе, им нет никакого дела до людей. А я, напротив, тут, во плоти и крови и не испытываю никакого благоволения к молчаливой свидетельнице, — с угрозой произнёс патриций.

— Новорождённый ребёнок… Это была девочка… — шёпотом произнесла наконец гадалка.

Аврелий потерял дар речи. Умозаключения, гипотезы, сопоставления фактов — всё оказалось бесполезно! Как он мог не подумать об этом раньше? В Риме детей бросали очень часто, особенно девочек, а подбирали их крайне редко и лишь для того, чтобы превратить в проституток.

Дочь Катулла могла находиться в каком-нибудь публичном доме, но даже если бы в силу невероятных фантазий Судьбы, столь частых в греческих комедиях, ей и удалось бы избежать подобного бесчестья, то, как наследнице по женской линии, было бы почти невозможно получить деньга отца. Искать её — всё равно что искать иголку в стоге сена, если только не поможет единственная примета, о которой говорила служанка…

— Девочка? — поразился Кастор.

— Да, и Марния сказала, что перед тем, как потерять сознание, мать успела надеть ей на руку браслет с небольшим опалом в надежде, что когда-нибудь он поможет узнать её.

— Та примета, о которой говорила верховная жрица! Не бог весть что такое, хозяин. Ты не представляешь, сколько подобных безделушек в Риме. Матроны почему-то особенно любят эти радужные камни — опалы.

— Но мы не матрону ищем! Это девушка. В Субуре. Определённого возраста и была брошенным ребёнком. Кастор, поспеши в инсулу и очаруй, как ты умеешь, Амальфузу, няньку из ткацкой мастерской. Мне нужно знать о ней всё!

— Сколько? — потребовал ответа вольноотпущенник.

— Не хочешь ли ты, чтобы я оплатил тебе привилегию обмануть красивую девушку, жадюга! — рассмеялся Аврелий, прекрасно понимая, что эта затея будет стоить ему как минимум одной из двух новых туник.

— Ладно, в таком случае буду считать, что получил разрешение на доступ к твоему гардеробу, — заключил александриец, направляясь к сундуку хозяина.

Аврелий, однако, нисколько не чувствовал себя удовлетворённым. Можно, конечно, устроить эту проверку, но, скорее всего, она не даст никакого результата.

Так нельзя вести расследование, решил он. В делах, которыми занимался прежде, он всегда следовал логике, одну за другой проверяя основные разумные гипотезы. На этот раз он действовал вслепую, подобно собаке, которая вдруг утратила нюх, но всё ещё упрямо пытается выследить зайца, отчаянно лая на каждый куст. И один из таких кустов находился даже в его собственном саду: Метелла Примилла, ближайшая родственница наследника, родившаяся вскоре после его исчезновения…

Надо бы поближе познакомиться с гостьей, подумал сенатор, но так, чтобы не испугать её. Он велит накрыть ужин для троих, сделав вид, будто ждёт Помпонию. Триклиний, сосновые ветки и мягкие подушки для девушки, которая уж точно в такой обстановке ещё никогда не ела. Потом музыка, флейты, слегка разбавленное вино — довольно банальный способ соблазнения, выстроенный, что называется, на скорую руку, без особой фантазии, как это сделал бы Порций Коммиан. Однако чтобы сыграть небольшую шутку с робкой девушкой, этого, наверное, вполне достаточно…