У ночи много секретов

XI

Поднявшись на Капитолийский холм, Публий Аврелий прошёл через большие аркады, соединявшие Капитолий с Арксом, в Табулариум — необъятный государственный архив, где хранились документы об официальной жизни Рима. Ниже ниш ещё одна галерея с узкими, зарешеченными бойницами, заметно выделявшимися на глухой стене крепости. Именно. по этому мрачному проходу новые деньги, отчеканенные на Монетном дворе храма Юноны, под особой охраной перемещались в казну, смежную с храмом Сатурна, по другую сторону Табулариума.

Галерея, по которой шёл сейчас сенатор, выходила на широкую площадь перед Аксом, откуда авгуры, намереваясь сделать предсказание, наблюдали за полётом птиц.

Аврелия уже ожидали Випсаний Приск и Юний, отец высокомерной весталки Юниллы.

— Я познакомился с твоей новой супругой! Поздравляю, она очаровательна. — произнёс Аврелий, приветствуя верховного жреца, шагнувшего ему навстречу.

— Гм… Ты ведь знаешь, что наши предки советовали выбирать подругу ещё незрелой, с тем чтобы достойно воспитать её, согласно традициям… — ответил Випсаний, пускаясь в объяснения, которых у него не просили. — Но позволь, я представлю тебе Юния, он тут для того, чтобы помочь мне ответить на твои вопросы.

— Поздравляю и тебя, Юний! Я знаю, что и ты собираешься связать себя узами брака! — восторженно и нарочито громко проговорил Аврелий, окидывая оценивающим взглядом жениха Нумидии, которая почти тридцать лет хранила целомудрие и теперь надеялась наверстать упущенное. Он, Аврелий, не будет мешать ей наслаждаться первыми месяцами брака, а потом снова попросит о свидании в надежде, что на этот раз ему улыбнётся удача.

— Обручиться с бывшей весталкой — большая удача. Ведь ныне даже патрицианки совсем потеряли стыд, и можно представить, что позволяют себе женщины более низкого сословия, — с горделивой спесью подтвердил Юний, бросив на Випсания Ириска выразительный взгляд, как бы намекая, что не стоит ждать ничего хорошего от союза с пышногрудой четырнадцатилетней плебейкой.

— Я так понял, благородный Стаций, ты здесь для того, чтобы расспросить нас о Курии Катулле? — заговорил верховный жрец, не замечая неодобрения коллеги. — Это деликатный вопрос, особенно если учесть, с какими важными семействами он был связан. Признаюсь, нам бы не очень хотелось ворошить всё это, если бы боги не высказались в твою пользу так определённо!

— Кто мы такие, чтобы противиться желаниям бессмертных? — развёл руками Публий Аврелий, с благодарностью вспомнив лебедей и бекасов. — А нельзя ли продолжить разговор на Монетном дворе? Тут зверски холодно.

— Вход в Монетный двор запрещён всем, кроме магистратов, отвечающих за чеканку монет. Мы можем зайти в храм Юноны или же Исиды Капитолийской, — и Випсаний повёл его к колоннаде на другой стороне площади.

— Прежде всего, избавьте меня от одного сомнения, — заговорил сенатор, как только они оказались в помещении. — Не замечали ли вы в последнее время за своим коллегой каких-нибудь необычных поступков, частых перемен настроения или странностей в поведении?

— Ты хочешь узнать, не сошёл ли Катулл с ума? — без обиняков переспросил Випсаний.

— Нет-нет, он вёл себя как обычно, — вмешался Юний. — Убеждённый, что никогда ни в чём не ошибается, он не только требовал полнейшего повиновения от своих сыновей, но и пытался так же командовать нашей Коллегией. Стоило кому-то из жрецов приняться изучать небо, Катулл тихо подходил сзади и с высоты своего роста нависал над беднягой, словно ястреб над жертвой. И тут же обрушивал поток критики: число птиц подсчитано неверно, направление полётов определено приблизительно, наблюдение за крыльями птиц ведётся невнимательно, результат ошибочен, предсказание ложно и так дал ее.

— Ты хочешь сказать, что Катулл действительно верил в эти предсказания? — изумился сенатор, который прекрасно знал, что толкование небесных знамений неизменно оказывалось созвучным тому, что требовалось в этот момент властям предержащим.

— А как же! Ведь он же был авгур! — обиделся Випсаний, забыв, очевидно, что несколько месяцев назад положил в свой карман значительную сумму, чтобы предсказать счастливый исход предприятия, на которое чрезвычайно рассчитывало товарищество финикийских судовладельцев.

— Разве что, — вмешался Юний, — меня отчасти настораживали чрезмерные опасения Катулла задеть, пусть и невольно, какое-нибудь мрачное божество. Он остерегался главным образом богов Эреба[58]: Плутона, Прозерпины, Гекаты, которым постоянно приносил подношения…

Суеверный и легко поддающийся влиянию человек, заключил Аврелий, заинтересовавшись.

— Замечали ли вы какие-нибудь признаки того, что Катулл собирается покончить с собой?

— Никогда, никогда! — в один голос заявили оба.

— Много лет назад, ещё до рождения Мамерка, Катуллу довелось пережить тягостные времена, — сказал верховный жрец. — Тогда казалось, будто Корнелия не может иметь детей. Он готов был отвергнуть её, но она наконец родила здорового и крепкого мальчика, хотя и несколько ранее положенного срока. Катулл был так доволен этим, что через два года довольно легко пережил куда более серьёзную неприятность — измену Метеллы Секунды.

— А он был. уверен, что не совершил ошибку, осудив её?

— Против неё свидетельствовали неопровержимые факты. Мне тяжело об этом говорить, поскольку её мать, Коммиана, тоже из Юниев — неприятно иметь в роду распутную женщину, хотя она и довольно дальняя родственница.

Пока Юний, качая головой, излагал всё это, Аврелий пытался разобраться в запутанной генеалогии, рассказанной ему Помпонией.

— Однако, по мнению верховной жрицы храма Весты. — начал было возражать он.

— Не слушай ты эту Квинцию! — воскликнул авгур… — Удивительно, что такой человек, как ты, может поверить старой выдумщице. Состояние Катулла принадлежит Аппию и Мамерку, даже если, по правде говоря, никто из них нисколько его не заслуживает. Старший проявил себя далеко не лучшим образом даже на должности магистрата самого низкого уровня, а другой это же дитя малое, он всю жизнь прожил под крылом матери, к тому же какой матери? — заключил Випсаний с нехорошим смешком.

«Властный отец и сыновья, унижённые постоянной зависимостью от его воли и нестерпимо страдающие от этого, — чем не повод для убийства», — подумал сенатор.

— А что же могло заставить авгура подписать это необычное завещание?

— Если, конечно, он сам его составил, — усомнился Випсаний. — Между прочим, верховная жрица храма Весты — единственная, кто настаивает на расследовании. Тебе не кажется странным, что Катулл доверил завещание ей, то есть пошёл навстречу её желанию? Конечно, она второй религиозный авторитет в Городе, и не мне обвинять её в мошенничестве. И всё же я не могу себе представить, чтобы мой строгий коллега оставил без наследства своих детей в пользу сына, законность которого весьма сомнительна. К тому же ещё неизвестно, жив ли он вообще, ведь никто о нём ничего не знает.

— Завещание написано собственноручно, — уточнил Аврелий.

— Ну, может быть, Катулл просто захотел красиво уйти и сделал это назло сыновьям или, возможно, бывшей жене Корнелии, с которой у него, похоже, были крайне напряжённые отношения, — безжалостно предположил Юний. — Нечто вроде последней шутки, с помощью которой авгур решил всех перессорить. Кроме того, он покончил с собой в ночь сатурналий. Это тоже о чем-то говорит. Тебе не кажется, благородный Стаций?

— Корнелия Пульхра… Корнелия Пульхра… — повторял про себя сенатор, возвращаясь домой.

В то время ей не было ещё и двадцати лет, но в Городе женщины быстро взрослеют (Аврелий не мог не заметить явное расположение юной жены Випсания к пасынку).

Верховный жрец говорил о каких-то трудностях и сомнениях, которые пережил Катулл ещё до рождения Мамерка. Этот долгожданный сын, скрепивший союз двух могущественных семей, имел очень большое значение не только для авгура, но и для Корнелии. Ей необходимо было доказать всем, что она способна родить мужу сына.

Став матерью, Корнелия могла рассчитывать сделаться даже более значимой фигурой, чем авгур. Так и произошло: за первым её браком последовали новые и куда более престижные, даже при том, что ни один из них не принёс потомства.

А ведь для бесплодной женщины возможность повторно выйти замуж практически исключалась. Именно поэтому некоторые отчаявшиеся матроны после нескольких неудачных попыток забеременеть отравлялись в поисках наследника на мусорную свалку, где подбирали ребёнка, брошенного рабынями или проститутками, и выдавали за своего.

Аврелий подозревал, что некоторые представители знатных римских семей — Фабии, Эмилии, Марцеллы и другие — на самом деле таковыми не являются.

Корнелия тоже, конечно, могла прибегнуть к такому способу, подумал он, но тотчас отверг эту мысль: Мамерк слишком походил на брата, чтобы его можно было случайно найти на помойке. Во всяком случае, красавица Пульхра наверняка использовала бы все другие возможности, прежде чем идти на такой шаг.

— Что заставило тебя предположить, будто Корнелия подкупила рабыню, чтобы та свидетельствовала против Секунды? — спросил Кастор рано утром на другой день, укладывая зевающему хозяину складки парадной тоги.

— Хотя она и была тогда очень молода, думаю, эта женщина способна пойти на всё ради защиты своих интересов, — ответил Аврелий. — Сомневаюсь я и в том, что ребёнок родился ненормальным.

— А что! Столь бессовестная особа, как Корнелия Пульхра, конечно, могла пустить такой ложный слух. Ты же прекрасно знаешь, что не стоит никакого труда убедить суеверных людей, будто болезнь наслали недовольные боги. Достаточно обратить внимание на какой-нибудь небольшой недостаток, например, на лишний палец на руке, и все сразу же закричат, что это чудовище…

— А что, мы знаем кого-нибудь с таким дефектом? Наследнику должно быть примерно двадцать лет…

— Нет, мой господин, в любом случае по возрасту никто не подходит. Он родился позже Мамерка, которого в то время уже отняли от груди.

— Тогда, значит, мы опять ни с чем. Единственное, на что можем рассчитывать, это найти ту пропавшую служанку, — заключил патриций, внимательно следя за тем, чтобы хорошо была видна красная полоса латиклавии.

— Господин, я обошёл все трактиры Субуры, и всё напрасно. Кстати, вот счёт.

— Ауреус и семьдесят сестерциев? — поразился Аврелий.

— В этом квартале тринадцать термополиев, двенадцать попин и две каупоны[59]. И как ты легко можешь представить, чтобы развязать язык каждому хозяину, мне пришлось в каждом из этих заведений сделать хороший заказ, — объяснил секретарь.

— И всё напрасно! — проворчал хозяин.

— Не совсем, мой господин, — ответил александриец. — Я узнал кое-что полезное. Женщина, которая несколько дней назад искала Тиберия, предложила хозяйке-няньке из мастерской продать ей нескольких детей-рабов. По-моему, она скупает их с тем, чтобы потом по дешёвке отправлять в качестве обслуги на пиры и званые ужины или даже, подкормив немного, в какие-нибудь особые бордели.

— Да, она могла бы помочь нам найти наследника, объявленного в завещании, — согласился сенатор. — Но есть ещё один путь — Юний. Это дальний родственник Метеллы, и хотя я сомневаюсь, что ему достанется наследство, мне кажется, он весьма расположен к авгуру. Отправь кого-нибудь последить за ним, Кастор. И за его дочерью, молодой высокомерной весталкой, которая как-то раз потребовала у меня уступить ей дорогу. Готов паланкин?

— Носильщики ожидают тебя снаружи, мой господин. Ты надолго?

— Думаю, что сегодня вернусь пораньше. Курия должна обсудить лишь несколько мелких вопросов, — зевая, ответил патриций, которому, чтобы отправиться в Сенат, пришлось встать до рассвета.