У ночи много секретов

XXV

Хотя время было ещё только послеобеденное, в таблинуме царил полумрак — ставни не открывали из-за сильного ливня, и Аврелий зажёг светильник. Кастор молча, с любопытством смотрел на хозяина.

— Двенадцать погибших, в том числе Каллипп, няня из ткацкой мастерской, Лурий, возглавлявший «Братство Тритона», и пожарный Игнаций, — произнёс патриций, покачав головой. — Самая настоящая бойня… И ведь кто-то знал, что это произойдёт, потому что предупредил пожарных…

— Ладно, хозяин! — ответил секретарь. — Ты же не станешь утверждать, будто это сделано нарочно. Что ты, в сущности, видел? Только какую-то сломанную балку…

— Добавь к ней ужасное состояние здания, которое никто никогда не ремонтировал, взятки, которые дают, чтобы избежать контроля, и получается, что это настоящее убийство! Виновных много — от собственников до управляющих, от инженеров до жильцов, но запустил этот смертельный процесс один человек — тот, кто подпилил опасную балку. Это просто чудо, что я успел вытащить оттуда Помпонию.

— Выходит, это она была той загадочной женщиной, которая всё время опережала тебя!

— Да, недовольная моим расследованием смерти Тиберия, наша подруга решила провести своё собственное. Она задумала притемнить кожу и одеться простолюдинкой, привыкшей работать на открытом воздухе, только не учла, что сейчас середина зимы, и естественный загар, даже сильный, держится недолго. Именно эта деталь и навела меня на её след. Несмотря на то что я привык к тому, что Помпония довольно высокого роста. Всё это из-за её сандалий на толстой подошве. Так или иначе, Помпония познакомилась с маленькими ткачами, трое из которых принадлежали Каллиппу. Пожалев детей, она решила выкупить их и, желая развеять недоверие продавца, устроила спектакль, арендовав верхнюю комнату в той инсуле. Каллипп погиб почти сразу после того, как успел подписать договор о продаже, вместе с Амальфуэией. А трое маленьких рабов, бросившихся к нашей подруге, остались живы.

— И не надейся восхитить меня своими геройскими поступками, хозяин. У меня от героев голова болит! — посмеялся Кастор. — А спасение к тому же помогло нам понять, что порезанное ухо — это метка всех брошенных детей, которых растил Каллипп: Барбула, Амальфузия, Тиберий, Лупино и Минервина.

— Инсула принадлежала авгуру, значит, Аппий будет отвечать за состояние дома, которое привело к несчастью.

— Ну да, если, конечно, его найдут. Со вчерашнего дня никто не видел его. Мамерк утверждает, что брат был крайне взволнован…

— Ещё бы, Кастор! Я прямо, без обиняков сказал ему, что подозреваю его в подделке монет, не говоря уже о том, что он, наверное, узнал о признании Примиллы как наследницы Катулла.

— И Примилла туда же! Ты в самом деле уверен, что всё это связано с проклятым завещанием?

— Нет, больше не уверен. Слишком много уже смертей и слишком жестоко все убиты.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы привыкли считать, что убийцы — это циники, холодные, бесчувственные люди. И в самом деле, существуют омерзительные преступники, для которых убивать — это привычка, если не ремесло: бандиты, наёмные убийцы, головорезы…

— Гладиаторы, легионеры, налоговые чиновники… — полемически добавил Кастор.

— Не все убийцы, конечно, такого типа. Бывает, убийство чётко спланировано, продумано во всех деталях ради какой-то одной цели, которую убийца считает справедливой и святой — возмездие, например, за какую-то несправедливость или ради свершения какой-то великой цели. Но существует и третий тип убийцы — вынужденный!

— Как-как? — удивился секретарь, не спеша соглашаться с хозяином.

— Представь себе, что у кого-то есть престарелая, больная тётушка, которую он искренне любит. Естественно, он ожидает, что, согласно природе вещей, она раньше него переедет на другой берег Стикса, оставив его в печали, но при этом богатым. Однако годы идут, а старушка живёт и здравствует, выдерживая все невзгоды. В один прекрасный день наш герой вдруг замечает, что вся его жизнь проходит бессмысленно, в напрасном ожидании, тогда как желанное наследство с каждым днём уменьшается, становясь добычей врачей и сиделок тётушки. И поскольку Фатум запаздывает, он решает сам ускорить события.

— Подобное искушение может испытывать и невестка, которая ухаживает за свёкром, прикованным к постели, или мачеха, вынужденная заботиться о больном пасынке, которому суждено умереть. Такие нехитрые приёмы, как подушка на лицо или сдавливание шеи, вполне могут ускорить слишком медленный природный процесс, — добавил Кастор.

— Кстати, а как умер отец Коммиана? Будь он жив, сын влачил бы весьма жалкое существование.

— От сильной простуды. У него всегда были слабые лёгкие. Но прежде чем спросишь, скажу тебе, что я проверил алиби Порция. Танцовщица, с которой он развлекался, из труппы «У царицы Савской», его подтвердила. Но какая связь между твоим предполагаемым торопливым внуком или моей «рассеянной» невесткой и убийцей?

— Никто из них и не собирался убивать. Они не такого склада люди по своей природе, да и смелости им не хватает. Но когда оказываются перед каким-то препятствием, у них возникает искушение удалить его, даже если при этом речь идёт о человеческой жизни. Тебе не кажется, что Аппий, Мамерк и тот же Коммиан вполне соответствуют такому типу?

— Нет, хозяин. Тут всё завязано на подделке монет, и виновный в убийстве наверняка сообщник этого преступления.

— Но убийца должен быть дилетантом, иначе не оставил бы Адриатика живым на складе и постарался бы получше стереть следы от ног жертвы на крыше инсулы.

— В твоём описании можно было бы узнать Аппия. Неуклюжий, претенциозный, боязливый, не слишком умный, испытывает проблемы с деньгами, может в любой момент беспрепятственно войти в инсулу и к тому же бывший триумвир по монетной части… — рассудил Кастор.

— Аппий как раз, надо же так случиться, куда-то пропал! — завершил сенатор. — Что он причастен к подделке монет, я уже не сомневаюсь, но убивать… На первый взгляд он слишком труслив для этого.

— Может, у него были долги, отложенные на «после смерти отца», — предположил секретарь.

— А зачем в таком случае понадобилось обрушивать инсулу, предупредив к тому же пожарных о неминуемой беде? — поинтересовался патриций.

— Далеко не всегда наши, казалось бы, верные догадки соответствует истине.

Муммий вошёл, даже не поздоровавшись, сел, ужасно подавленный, бледный как привидение, лоб в поту, раненая рука на перевязи.

Начальник стражи словно постарел на двадцать лет. Щёки заросли щетиной — он не брился в знак траура, а кожаные латы вопреки всем правилам украшала разноцветная лента, что была на груди у Игнация.

— Игнаций заменил мне сына, которого у меня никогда не было, — сказал он наконец и впервые с тех пор, как познакомился с Аврелием, согласился выпить вина. — Восемнадцать человек погибло. И жертв могло быть ещё больше, не окажись мы поблизости!

— Балка… Ты ведь тоже видел её, не так ли? — спросил патриций. — Чисто теоретически от этого должна была рухнуть только крыша. Но полусгнившая инсула не выдержала ее удара и сложилась, как коробка. Тот, кто подпилил балку, не собирался устраивать бойню…

— Что ты хочешь сказать? — удивился Муммий.

— Возможно, преступник намеревался разрушить только часть здания. Но ужасное состояние всей постройки привело к трагедии, — заключил Аврелий.

— Уж не думаешь ли ты, будто нашёлся такой добросердечный преступник, который поспешил предупредить пожарных, чтобы предотвратить беду? — с раздражением спросил Муммий. — Нет, сенатор, всё было совсем не так. Мы уже были недалеко, потому что Каллипп, который сотрудничал с нами после того, как мы задержали его за укрывательство краденого, надеялся заманить туда фальшивомонетчика. Чтобы не вызвать никаких подозрений, он должен был предупредить нас, посигналив в окно этажом ниже, где в это время оформлял договор на продажу нескольких детей. Но не успел, потому что за несколько мгновений до обрушения прибежал какой-то молодой человек, умоляя Игнация поспешить в инсулу.

«В этом доме уже было совершено одно убийство», — подумал Аврелий, охваченный внезапным сомнением.

— Муммий, уже все трупы опознали?

— Нет, на площади у фонтана Тритона собралась целая толпа тех, кто ищет пропавших, — покачал головой пожарный, направляясь к двери. — Знаешь что, сенатор: есть кое-что похуже, чем гибель людей и даже жестокость убийств. Я никак не могу смириться с мыслью, что большинство зданий в Городе точно в таком же плохом состоянии, как это рухнувшее, и в любой момент достаточно удара какого-нибудь сумасшедшего, забывчивости рассеянного или небрежности пьяного, чтобы рухнул и погиб в пламени весь город. Твои коллеги в Сенате без конца говорят о каких-то фатумах, охраняющих город, но именно такие люди, как Игнаций, берегут Рим!

— Ладно, ладно, — рассуждал Кастор некоторое время спустя. — Я — твой секретарь и за это получаю вознаграждение. По правде говоря, постыдно низкое. Это я говорю, дабы напомнить о том, что ты постоянно забываешь. Так вот, я надеюсь, ты не расстроишься, если я покажу тебе небольшой список твоих деяний. Что мы имеем в активе:

ночь, проведённая с какой-то шлюхой,

признание верховной жрицы,

подозрение в изготовлении фальшивых монет, впрочем, пока не подтверждённое.

Что мы имеем в пассиве:

двое убитых (или трое, если хочешь посчитать и Барбулу),

восемнадцать погибших в рухнувшей инсуле,

сломанная нога Помпонии,

утрата репутации в Сенате из-за истории с неприличными светильниками,

отказ от должности сенатора,

ненависть самых влиятельных семейств Рима и, наконец,

трое маленьких паршивцев, живущих теперь в доме вместе со стервозным животным, которое только и думает, как бы вцепиться мне в лодыжку.

При всём моём почтении к тебе, хозяин, я сказал бы, что мы в проигрыше!

— Но у меня остаётся, как всегда, преданный секретарь! — попытался задобрить его патриций.

— Это ещё не факт, — возразил александриец, сощурившись. — Когда прогонишь пса?

— Я не могу этого сделать теперь, когда он помог выручить из беды мою лучшую подругу! — ответил Аврелий. — И потом, хозяин я или нет в этом доме? Мне ведь может прийти в голову такая, например, причуда, как заселить перистиль целой стаей волкодавов или разместить в таблинуме овечье стадо!

— Выходит, пёс остаётся. Но в таком случае ухожу я! — объявил обиженный секретарь.

— А что бы ты сказал об ауреусе? Не поможет ли он тебе потерпеть присутствие животного до тех пор, пока наша подруга не уедет к себе домой? — спросил Аврелий, и александриец, похоже, немного подобрел.

Но как раз в тот момент, когда он уже готов был согласиться на достойный компромисс, что-то тёмное и мокрое, появившееся в дверях, прыгнуло в бассейн комплювия, тут же выскочило из него и стало носиться по всему атриуму. Затем, остановившись возле александрийца, основательно отряхнулось, окатив верного секретаря водой.

Мало того, животное ткнулось носом ему между ног и, как это часто делают собаки, у которых скромность — не самая главная добродетель, принялось старательно обнюхивать промежность. Наконец, решив, что запах его устраивает, пёс поднял лапу и, приняв секретаря за вполне подходящий объект для исполнения естественной нужды, оросил его целым конгием[87] мочи.

— Это уж слишком! — заорал грек, хлестнув животное по морде мягкой сандалией.

— Что это за жестокое обращение с животным? Мы никак не ожидали от тебя такого, Кастор! — возмутились служанки Помпонии, бросившиеся вытирать Цербера.

Секретарь глубоко вздохнул. Поскольку служанки были очень хорошенькими, он уже почти смирился, но тут его взгляд упал на шерстяную тряпку, которой девушки старательно вытирали собаку. Ему показалось, всё происходит во сне: нет, это не могла быть его тончайшей выделки туника, украшенная золотыми и серебряными блёстками, которую он купил в Галлии, отдав за неё целое состояние…

— А-а-а! — взревел Кастор, задыхаясь от гнева и пытаясь вырвать у девушек свою прекрасную новую одежду. Аврелий между тем злорадствовал про себя, вспоминая, сколько раз слуга, завладев его туниками, возвращал их потом в виде жалких лохмотьев.

— Не только ты способен отказываться от должности, — прошипел взбешённый вольноотпущенник. — Ubi bene, ibi patria — где хорошо, там и родина. А поскольку мне тут стало очень плохо, наше многолетнее содружество окончено!

— Перестань угрожать мне, Кастор. Кто ещё станет терпеть тебя, кроме такого глупца, как я? — спокойно заметил Публий Аврелий, давно привыкший к пустым угрозам секретаря.

— А вот тут ты ошибаешься! — дрожащим от волнения голосом возразил грек. — Завтра же перехожу на службу к Порцию Коммиану! Он сделал мне очень щедрое предложение — жалованье вдвое больше, чем у тебя. Кроме того, это культурный и воспитанный человек, который предпочитает иметь дело с красивыми танцовщицами, а не с вонючими трупами, вкладывает деньги в игорные дома, таверны и бордели и не собирается создавать в своём доме сиротский приют и пристанище для бездомных собак!

От удивления Аврелий даже рот открыл. Секретарь не мог говорить это всерьёз…

Но спустя некоторое время он, всё ещё не веря своим ушам, услышал, как грек рассказывает о своём решении Нефер и Иберине.

И тотчас всхлипывания служанок смешались с горестными восклицаниями Париса, которые заглушали лишь громкие причитания Помпонии и жалобный скулёж пса, который ни за что не хотел, чтобы его вытирали даже галльской туникой за шестьсот сестерциев.

И в довершение всего в самый разгар этой сцены в атриум ввалился вернувшийся из поездки Сервилий, с головы до ног в грязи.

— Я бежал всю дорогу, как только узнал, что моя жена при смерти и лежит в постели; со сломанной ногой. А ведь я доверил её тебе, Аврелий, полагаясь на твой трезвый разум! — возмутился он, но его негодование, хоть и высказанное громовым голосом, не смогло перекрыть воплей слуг и негодующий лай пса. — Ради всех богов, что тут происходит? Это дом патриция или клетка для сумасшедших? Аврелий, сделай что-нибудь! — призывал он сквозь стоящий вокруг невообразимый шум.

— Вот что я сделаю: переселюсь на Яникулийский холм! — рявкнул сенатор и стремительно покинул атриум.