У ночи много секретов

III

Два дня спустя, уставший от пышных празднеств, Публий Аврелий проснулся в то время, когда другие отцы-основатели уже заканчивали заседание в Сенате.

Тут убеждения Аврелия всегда резко отличались от мнения его высокородных коллег. Какой смысл в том, чтобы, родившись римским патрицием и имея огромное состояние, заседать в курии, если не можешь позволить себе удовольствие иногда всё утро проваляться в постели?

Он чувствовал, что полностью заслужил право хорошо отоспаться после спешного возвращения из Галлии, тяжёлой работы на кухне, нескольких обильных возлияний и двух изнурительных кутежей, сопровождаемых последними сплетнями Помпонии о скандалах в столице.

Водяные часы просвистели полдень[16] в тот самый момент, когда Аврелий, уже восстановивший силы, спустил ноги на тёплый пол. Жизнь снова входит в обычную колею, сказал он себе, сладко потягиваясь: окончились безумства сатурналий, рабы вернулись к привычным обязанностям, не последняя из которых разводить огонь в гипокаусте[17] под его спальней.

— Будет лучше поторопиться, мой господин, — сказал Кастор, влетев в его комнату вместе с рабынями, которые внесли таз для утреннего туалета, фартук, набедренную повязку и дневную тунику, выглаженную с помощью пресса. — Тебя вызывают в храм Весты.

— К Нумидии? — обрадовался патриций, вспомнив о недолгих и чрезвычайно рискованных отношениях с верховной жрицей храма Весты год назад.

— Ты забыл, что твоя подруга завершила своё служение и теперь собирается выйти замуж? Вместо неё верховной жрицей выбрали знатную Квинцию Метеллу Изаврик, — объяснил Кастор, подавая хозяину мятную пасту для чистки зубов.

— О боги! — вскипел сенатор. — Изаврик — это же ведьма пострашнее императрицы Ливии в те времена, когда травила всех ядом!

— Поосторожней в выражениях, мой господин, ты говоришь о богине… — предупредил его александриец, скромно опустив глаза.

Аврелий мысленно согласился. Кастор прав, лучше держать язык за зубами: Ливия Друзилла Клавдия, «Мать отечества», которая многие годы правила Римом через своего мужа Августа и сына Тиберия, теперь снова в чести. Собираются даже водрузить её статую на почётный алтарь. Прямой потомок Ливии Клавдий решил усадить её на Олимп вместе со знаменитым мужем, видимо для того, чтобы с помощью «божественной» бабушки оправдать господство правителя, в венах которого не было ни капли крови Цезарей.

— Да поможет тебе Афродита, когда явишься в Дом весталок[18], хозяин. Квинция так и не простила тебе приключение с Нумидией. По её мнению, весталка, нарушившая обет, согласно древнему обычаю должна быть заживо похоронена на Кампус Селератус.

— Что нужно от меня этой гарпии? — поинтересовался Аврелий, выходя из комнаты.

— Думаю, что-то касающееся самоубийства, о котором рассказывал Муммий, — не очень определённо ответил Кастор.

— Вы говорите о новой верховной жрице храма Весты? — спросила Помпония, услышавшая из перистиля обрывок разговора. — А вы знаете, что она стала весталкой, уже будучи взрослой? Обычно весталками становятся юные девственницы, но для Квинции сделали исключение, поскольку ей пришлось заниматься дочерью брата, оставшейся в младенчестве сиротой.

— Похвальное решение со стороны понтифика[19], — заметил патриций.

— К тому же в тот момент трудно было найти замену двум скоропостижно скончавшимся жрицам, — уточнила Помпония тоном учителя, объясняющего суть теоремы. — Сегодня богатые семьи не хотят отказываться от выгодного брачного союза ради чести отдать дочь в храм Весты. Вот её и взяли, хоть она была уже немолода, а в девственности Квинции никто не сомневался, учитывая, что бедняжка к тому же так страшна, что отбила бы желание даже у похотливого сатира.

— Значит, ей уже за пятьдесят, — сосчитал Аврелий.

— Совершенно верно, — мрачно подтвердила Помпония, забыв, что и сама уже успешно перешагнула за полвека. — И так как все остальные жрицы были моложе неё, после ухода Нумидии волей-неволей пришлось назначить её верховной жрицей, что вызвало некоторые сомнения у религиозных властей Города. Подобно понтифику верховная жрица должна обладать гибкостью ума, быть умелым дипломатом, а Квинция, напротив, женщина бескомпромиссная, традиции воспринимает буквально и с дотошным усердием следует им во всех мелочах. Не хотела бы я оказаться на месте подвластных ей весталок.

— Судя по тому, что ты сообщила, мне повезёт, если разговор с ней окажется недолгим. Надеюсь, что скоро вернусь, — сказал патриций, которому эта непредвиденная встреча была отнюдь не по душе.

Вскоре, переодевшись в роскошные сенаторские одежды, он сел в паланкин и отправился на Форум.

В Доме Весты Квинция Метелла Изаврик приняла его, сидя за длинным мраморным столом, на котором лежал запечатанный сургучом свиток.

Патриций сразу догадался, что к чему. Римские аристократы имели обыкновение оставлять у весталок на хранение свою последнюю волю, поэтому в больших шкафах здесь лежали тысячи и тысячи завещаний, в том числе и его собственное, которое он продиктовал несколько лет назад.

Небрежным жестом верховная жрица указала Аврелию на высокий, неудобный стул, который, казалось, создали специально для того, чтобы вызывать чувство неловкости и недовольства у весталок, привыкших ко множеству привилегий — от перемещения по городу на карпентуме[20] до специально отведённых трибун в цирке.

Аврелий расправил складки тоги и постарался как можно выразительнее продемонстрировать своё сенаторское величие. Он надеялся, что верховная жрица не узнает в нём человека, который несколько лет назад убегал из Дома Весты после тайного свидания, и не вспомнит, что оторвала у него тогда кусок туники. Очень необычной, надо сказать. Правда, он никогда не надевал эту тунику раньше, и поэтому никто не смог бы утверждать, что она принадлежит ему…

— Не стану притворяться, будто хорошо отношусь к тебе, сенатор Стаций. Ты из тех мужчин, с которыми порядочная женщина старается никогда не иметь ничего общего, — резко заговорила верховная жрица, которая при ближайшем рассмотрении полностью оправдала колкие замечания Помпонии.

Квинция Изаврик была, несомненно, самым уродливым человеком, какого только встречал когда-либо Аврелий, и, похоже, относилась к тем людям, которые рождаются уже старыми, кого невозможно представить сияющими юностью и свежестью.

Злая на язык, агрессивная, сутулая, с хмурым потухшим взглядом — одного этого вполне достаточно, чтобы погасить всякое желание даже у пьяного Приапа[21]. Не добавляли хорошего впечатления маленькие глазки, толстый крупный нос и низкий лоб под жреческим головным убором из белого льна, который на хорошенькой головке Нумидии выглядел украшением, а на Квинции казался половой тряпкой, забытой в ведре рассеянной служанкой.

— Перехожу сразу к причине нашей вынужденной встречи, — заговорила верховная жрица. — За два дня до того, как покончить с собой, бросившись с храма Лысой Венеры, авгур Курий Катулл оставил у нас свою последнюю волю, а исполнителем завещания выбрал тебя.

Аврелий поостерёгся возражать. Насколько ему было известно, Гай Курий Катулл уже давно обо всём позаботился, поделив своё внушительное состояние между двумя сыновьями от разных женщин. Следовательно, поручение, которое предстоит выполнить, скорее всего, будет несложным, к тому же оно послужит хорошим поводом заставить замолчать коллег-сенаторов, всегда готовых упрекнуть его в недостаточном участии в общественной жизни.

Верховная жрица уже хотела сломать печать на завещании авгура.

— А разве нам не следует дождаться членов его семьи? — удивился сенатор.

— Распоряжение ясное: папирус должен быть вскрыт только в нашем с тобой присутствии. По правде говоря, мне трудно понять причину такого условия. У нас с Курием Катуллом, разумеется, не было тёплых отношений. Впрочем, не думаю, чтобы и ты дружил с ним, — проворчала Квинция и принялась читать. — Странно… Катулл написал завещание собственноручно, а не продиктовал рабу, как поступают обычно…

Аврелий видел, как её глаза бегают по строчкам и в каком-то недоумении снова и снова возвращаются к началу документа. Когда же, закончив чтение, верховная жрица опустила свиток на стол, лицо её выглядело очень бледным.

— В чём дело? — с беспокойством спросил патриций.

— Довольно неожиданный поворот, — еле слышно произнесла верховная жрица. — Катулл лишает семью наследства, передавая всё своё состояние сыну, которого двадцать один год тому назад ему родила последняя жена, покойная Метелла Секунда, а она, между прочим, была моей племянницей.

Аврелий ничего не знал о третьем сыне авгура и вопросительно посмотрел на верховную жрицу.

— Катулл отрёкся от Метеллы, дочери моего брата Марка, когда она была беременна, объявив ребёнка незаконным, — объяснила Квинция Изаврик, стараясь унять волнение. — Теперь от нашей семьи осталась только сестра несчастной супруги авгура, о которой забочусь я сама, поскольку её законный опекун, Порций Коммиан, совершенно не заслуживает доверия.

— А что известно о наследнике, которого назначил Катулл? — спросил сенатор, растерявшись.

— Ничего. Неизвестно, жив ли он. Неизвестно даже, мужчина это или женщина, — ответила верховная жрица, и Аврелий напрасно ожидал, что она добавит что-то ещё.

— И больше ничего?

— Моя свояченица смогла поговорить со своей дочерью перед её смертью. С трудом произнося слова, Секунда сказала, что кое-что предприняла, чтобы ребёнка можно было узнать.

— Что? Может, пометила каким-то нестираемым знаком или дала ему какой-то особый предмет? — осторожно спросил патриций.

— Нам ничего больше не известно, — глубоко вздохнув, ответила верховная жрица. — Секунда потеряла сознание, не успев сказать больше ни слова, и вскоре скончалась.

— Этого слишком мало, — покачал головой Аврелий, только теперь поняв, почему Катулл выбрал именно его для выполнения такого трудного поручения. Чтобы отыскать ребёнка без имени и лица, но законного обладателя большого состояния, требовались не столько особые юридические познания, сколько богатый опыт расследования преступлений.

— Так что, Стаций, соглашаешься? — пожелала услышать ответ Квинция. — Наконец-то я смогу восстановить доброе имя моей бедной племянницы и вернуть последнему члену моей семьи всё, что ему полагается.

— Завтра сообщу тебе о своём решении, — ответил охваченный сомнениями патриций.