У ночи много секретов

XVI

В этот раз Кастор приступил к выполнению деликатного поручения незамедлительно.

И действительно, в тот же день, ближе к вечеру, Парис ворвался в библиотеку, где Аврелий пытался сосредоточиться на одном из сочинений Леонция, и с волнением взмолился:

— Хозяин! Хозяин, запрети это безобразие!

Что стряслось? — рассеянно спросил патриций.

— Кастор собирается пожертвовать добродетель одной из наших служанок управляющему Катуллов! — простонал благочестивый Парис.

— Фацет уже здесь! — обрадовался Аврелий. На этот раз александриец честно отработал своё большое вознаграждение.

— Я принёс его тебе, хозяин, на золотом блюдце. Считай, это мой подарок тебе к калевдам! — воскликнул секретарь, примчавшись из служебной части домуса. — Фацет только что шмыгнул в комнату Иберины и, если сейчас войдём туда, поймаем его с поличным!

— Великолепно, Кастор! — похвалил сенатор, откладывая книгу, и поспешил на половину рабов.

— Можно? — пропел секретарь, приложив ухо к дверям комнатки служанки. — Можно!

Рассказывают, будто Гефест, узнав о любовной связи своей жены Афродиты с красавцем Аресом[70], вместо того чтобы придумать жестокую месть, довольствовался тем, что постелил на кровать тончайшую сеть, которая пленила любовников во время соития, и созвал всех обитателей Олимпа полюбоваться пикантным зрелищем.

Миф говорит и о том, что бог войны, конечно, смутился, но в глубине души и возгордился тем, что его застали при таких завидных обстоятельствах.

Марс, однако, был бессмертным богом, поэтому его жизни ничто не угрожало. Фацет же был простым слугой и потому покрылся холодным потом, когда, обнимая Иберину, ощутил укол стилета, который Кастор приставил к его затылку.

— Сразу убить его, хозяин? — грубо спросил секретарь. — Или предпочтёшь бросить в колодец, чтобы умер от голода?

— Убери оружие, Кастор. Этот осквернитель не должен умереть так быстро! — мрачно проговорил сенатор.

Фацет тем временем с трудом высвобождался из объятий Иберины, которая рыдала, умоляя Аврелия пощадить любовника.

С удовольствием полюбовавшись соблазнительным видом полуобнажённой девушки, лежавшей у его ног, Аврелий потянул с ответом, наблюдая, какое впечатление производит её мольба на Фацета — ярко-красное лицо его постепенно бледнело, пока не стало почти зелёным. Голый, как червь, вольноотпущенник пытался прикрыть руками чресла, а дряблые мускулы на его ногах дрожали, словно рисовый соус, который повара используют для загустения блюд, подаваемых на пирах,

— С тобой мы ещё разберёмся! — прогремел патриций в сторону служанки, которой Кастор обещал тридцать сестерциев. Она поклонилась и удалилась, опустив голову, но слегка помедлила, чтобы её всемогущий властелин мог ещё некоторое время полюбоваться ею, уже совсем обнажённой.

— Эта годится? — пожелал узнать Самсон, огромный раб, медленно подходя к хозяину и протягивая ему плётку, утыканную гвоздями. Фацет похолодел, увидев перед собой свирепого набатейца, которого купили как массажиста, но потом из-за излишней грубости разжаловали в телохранители.

— Ну разве что для начала! — как можно более грозно рявкнул сенатор, надеясь, что Фацет не заметил ржавчину на пыточном инструменте, которым не пользовались уже многие десятилетия. — Ты перепутал мой домус с лупанарием и хотел развлечься с моей рабыней!

Управляющий Катуллов даже не пытался ничего отрицать, тем более что эта самая Иберина не так уж и понравилась ему.

— Начнём с того, что накажем тот орган, который тебя подвёл. Подай-ка нож, Кастор. Когда закончу, в храме Кибелы с распростёртыми объятиями примут этого роскошного червяка, — произнёс Аврелий, проведя рукояткой плётки по низу живота бедняги.

— Пощади меня, во имя богов! Я не хочу становиться галлом[71]! — завопил Фацет, перепугавшись, что может присоединиться к кастрированным священнослужителям богини.

— Понимаю твоё справедливое негодование, хозяин, но не лучше ли сначала его расспросить? — посоветовал Кастор, пока нубийцы крепко связывали несчастного.

— Только время потеряем. Эта бестолочь ничего не знает о Марнии и Секунде!

— Знаю! Всё знаю, всё знаю! — заорал пленник, цепляясь за мелькнувший лучик надежды. — Это я нашёл доказательство измены хозяйки!

— В таком случае говори! А уж я решу потом, стоит ли твой рассказ моей милости, — приказал сенатор, направляясь в библиотеку.

Фацет последовал за ним, прыгая на связанных ногах и леденея от ужаса при виде Самсона, который ухмылялся, пробуя пальцем, хорошо ли наточено лезвие ножа.

Переступив порог библиотеки, управляющий Катуллов дал торжественный обет богине Юноне, покровительнице законных свадеб: чтобы загладить свою вину, он женится на Иберине, при условии, конечно, что по окончании этой жуткой истории ещё будет в состоянии выполнять супружеские обязанности.

— Ну так что? — спросил Аврелий.

И, стремясь всеми силами задобрить его, Фацет распелся, словно жаворонок на светлой заре.

— Мне было тогда немногим больше двадцати лет, и я уже давно встречался с Марнией, её купили несколькими годами раньше для кирии Корнелии, а теперь она стала личной служанкой новой хозяйки дома. Перемена нисколько её не обрадовала. С предыдущей хозяйкой у неё сложились очень добрые Отношения, кто-то мог бы даже сказать, дружеские. Обе умные, решительные, энергичные. У Корнелии случались вспышки гнева, иногда она даже била служанку, но всюду водила с собой, откровенничала с ней. В сравнении с этим жизнь рядом со строгой Секундой показалась Марнии нестерпимо скучной. Возможно, поэтому она сблизилась со мной. Но у меня не проходило ощущение, будто я для неё не более чем временный вариант, можно сказать, За неимением лучшего. Вот так и получилось, что, когда авгур получил от своего фригийского должника компенсацию в виде красавца раба, я решил последить за ним и обыскал его комнату в поисках какого-нибудь доказательства возможной связи с Марнией. Ты не представляешь, как же я удивился, когда обнаружил письмо, подписанное хозяйкой! Она спрашивала его, когда они смогут увидеться…

То самое неопровержимое доказательство, понял Аврелий. Но такое уж ли неопровержимое?

— Что ещё важного было в этом письме?

— Ничего, по правде говоря, больше ничего. Но поскольку все мы жили в одном доме и виделись каждый день на людях, зачем бы им понадобилось назначать свидание, если они не были любовниками? — объяснил Фацет, так сильно стуча зубами, что проглатывал половину слов.

— Из-за такой слабой улики Катулл обрёк на смерть своего ребёнка ещё до рождения! удивился сенатор.

— Нет, нет! — возразил Фацет. — Когда я показал хозяину письмо, он попросил меня никому не говорить о нём, и клянусь тебе, что с тех пор я впервые вспоминаю эту историю, потому что теперь уже хозяин мёртв, и я… я…

— Ты сейчас станешь евнухом. После того, как тебя ещё крепко выпорют, разумеется! — объявил Аврелий.

— Господин, господин, я сказал тебе правду! — взмолился Фацет.

— Если так, если ты никому не говорил о письме, откуда же всем стало известно о нём? — потребовал ответа патриций.

— Должно быть, это Марния сказала, — признался наконец вольноотпущенник, опустив голову. — Катулл целыми днями допрашивал её. Когда же убедился, что по-плохому ничего не добьётся, пообещал свободу в обмен на признание, приказал присутствовать при родах хозяйки и забрать у неё новорождённого. Младенец был жутко уродлив, сказала мне потом Марния, на нём лежала печать материнской вины.

— Что именно с ним было не так? — спросил Аврелий, задержав дыхание.

— Не знаю, я никогда не видел его. Возможно, получил какое-то увечье во время родов, — покачал головой вольноотпущенник. — А вскоре после того, как выкинули этот плод прелюбодеяния, Марния пропала, и хозяин велел мне сжечь письмо. Эта печальная история завершена навсегда, сказал он, дальше будет решать судьба.

— Вернёмся к ночам сатурналий. Когда ты видел Катулла последний раз?

— Он ушёл сразу же после начала пиршества, оставив сыновей за столом.

— Они принимали участие в празднике?

— Нет, в триклинии было очень холодно, потому что хозяин поставил там только две жаровни. Аппий и Мамерк, поев; решили сыграть партию в терни лапилли[72] и заперлись в тёплой комнатке, где имеется специальный мраморный стол для этой игры… — Тут Фацет запнулся, очень ненадолго, но всё равно вызвал у Аврелия подозрение.

— Дальше! — поторопил он.

— Накануне какая-то неловкая служанка уронила шкатулку с шашками, и некоторые потерялись. Я сразу же не сообщил об этом хозяевам, потому что боялся их гнева и наказания. Но они даже ничего не заметили.

— Отсюда вывод, что Аппий и Мамерк и не думали играть, а просто удалились куда-то, — рассудил сенатор. — Это всё?

— Нет… ещё… Я всегда думал, что Марния после того, что было между нами, не бросит меня вот так, ни с того ни с сего, даже не попрощавшись. Я долго искал её и был уверен, что легко найду, благодаря родимому пятну на правой щеке. Оно позволило бы отыскать её, будь она ещё жива…

Аврелий насторожился: неужели Катулл постарался избавиться от рабыни, желая наказать её за соучастие, а также для того, чтобы она не распространяла повсюду грязные подробности? Или же, что гораздо вероятнее, девушка, устав от своего возлюбленного, прикарманила деньжат и была такова — начала новую жизнь в каком-нибудь далёком городе империи.

— С тех пор у меня не было больше женщин. Иногда хожу в бордель, но это совсем не то. Вот почему, когда познакомился с твоей служанкой, я потерял голову. Подумать только, я ведь даже не успел… и потом никогда не смогу больше! — простонал Фацет, разрыдавшись.

Смех сенатора прозвучал для него как окончательный приговор. Похолодев от ужаса, вольноотпущенник смотрел, как Аврелий звонит в золотой колокольчик, вызывая своего противного греческого секретаря, этого мошенника, с которого и начались все его беды. Не расписывал бы он ему часами Иберину, не познакомил бы с ней и не упала бы она в обморок, вынудив расстегнуть её одежду…

Но теперь уже ничего не поделаешь, его судьба решена: вот уже входит палач, подумал он, услышав, что открывается дверь.

Как палач Кастор выглядел отнюдь не убедительно: обычно люди этой профессии редко бывают жизнерадостными и не являются на место казни навеселе.

— Развяжи этого придурка и отправь его домой, — приказал Аврелий.

— Как это понимать? — спросил пленник, изменившись в лице — оно стало цвета льняного полотенца, которое сначала полдня кипятили в золе, а потом отбеливали с помощью паров серы.

— Я что, по-твоему, похож на человека, который кастрирует людей? — ответил сенатор, разрезая на нём путы.

Фацет, конечно, ответил бы «да», если бы не рухнул внезапно без сознания.

— Наконец-то у нас появилось что-то новое! Подведём итоги, Кастор…

— Я уже сделал это, хозяин: ты должен мне двести пятнадцать сестерциев и три асса, — ответил александриец, тотчас конвертировав слова Публия Аврелия в звонкую монету.

— Что?!! — поразился патриций.

— Три асса я дал хозяину таверны, чтобы он убрался и не мешал, пока Фацет ухаживал за Ибериной, — начал издалека секретарь, словно забывая про остальное. — Но перейдём к сути: что нам теперь известно, хозяин? — решительно заговорил он.

— Первое: что бы ни утверждала Квинция, Метелла Секунда действительно изменяла мужу, и в этом свете совсем по-другому выглядит её отказ Коммиану.

— Осторожнее, хозяин, ты рассуждаешь, исходя из обычного женоненавистнического предрассудка, а он говорит тебе, что Метелла Секунда, хоть и была вернейшей женой, всё же один раз попала в сети Венеры.

— С рабом!

— Как бывший раб, могу заверить тебя, что эта мелкая деталь уже давно нисколько не отталкивает большинство женщин!

Настолько, что позволяет им рожать уродливых детей?

— Это известно лишь в той мере, в какой утверждают Корнелия и Фацет, а на самом-то деле никто из них лично не видел плода этой запретной любви, — напомнил александриец. — Единственный, кто мог бы сказать нам, как действительно обстояли дела, это Марния, если, конечно, она ещё жива, находится в Риме и, самое главное, согласна поговорить. Конечно, у неё на щеке есть родимое пятно, но всё равно будет весьма непросто отыскать её среди миллиона римлянок…

— Минутку! — воскликнул сенатор, словно поражённый какой-то догадкой. — Представь впечатление, какое произвело бы родимое пятно на новорождённом! Предположим на минутку, что наследник, от которого решили отказаться, был в последний момент заменён сыном служанки: не думаешь ли ты, что такие предубеждённые люди, как Катуллы, не подняли бы крик на весь Рим!

— Ты слишком нафантазировал, хозяин. Если бы Марния ждала ребёнка, кто-нибудь непременно заметил бы это!

— Тоже верно, — неохотно согласился Аврелий. — Но не отвергай окончательно эту версию с подменой. В Риме главное значение имеют законные, а не кровные родственные связи. Усыновление и удочерение происходит очень часто. Например, Сципион Эмилиан не был сыном Сципиона Африканского, а рождён в семье Эмилиев. И Цезарь Август вовсе не родной сын Цезаря, а только его праправнук.

— Но ты ведёшь речь об отпрысках аристократических семей, а не о незаконнорождённых детях рабского происхождения, — отрезал секретарь. — Твоя идея никуда не годится! Даже Пюмпония отвергла бы все эти вымыслы… Кстати, мне показалось, будто я видел её сегодня утром в Регии[73]. Но, может, я ошибся, потому что она не ответила на моё приветствие.

— О боги! Регия же совсем рядом с Домом весталок! А вдруг она отправилась к верховной жрице в храм Весты? — испугался Аврелий, прекрасно зная, что если Квинция покажет матроне кусок ткани, вырванный из его туники во время тайного свидания с Нумидией, то она, конечно, сразу же узнает его.

— Ты всё смешал в одну кучу, хозяин. Нужно определить приоритеты: что интересует тебя больше всего — твои прошлые грешки, поиски наследника, фальшивомонетчики или убийства?

— А если всё это взаимосвязано? — предположил сенатор. — Катулл был владельцем инсулы, где вырос Тиберий, значит, мог знать мальчишку.

— Не может этого быть, хозяин, потому что крупные владельцы недвижимости крайне редко сами навещают арендаторов, чтобы получить с них плату за наём.

— И всё-таки какая-то связь тут должна быть… минутку! Чтобы изготавливать фальшивые монеты, Адриатик должен был использовать бракованные матрицы. Покажи-ка мне, Кастор, один из этих нумми субаэрати, — волнении приказал Аврелий. — И обрати внимание, сама монета выглядит новёхонькой, а вот дата… У кого из героев этой истории несколько лет тому назад был доступ в Монетный двор благодаря должности магистрата? Помнишь, что нам сообщила Помпония?

— Аппий не только курировал перемещение денег, но и входил в триумвиры монеталис[74]! — напомнил секретарь.

— Готов поспорить, что если узнать, когда именно он занимал эту должность, то год совпадёт с датой на монете! — заключил сенатор, не сомневаясь, что держит в руках ниточку от этого клубка. — Мы нашли фальшивомонетчика, Кастор, и, возможно, даже убийцу! Рана, нанесённая Адриатику, свидетельствует, что нападавший был низкого роста, точно такого же, как Аппий!

— Если только они не боролись и убийца не наклонился к нему, чтобы ударить, — заметил вольноотпущенник.

— Но и Адриатик тоже, наверное, мог нанести ему какие-то ранения…

— А ты не заметил царапин или порезов у Аппия, когда говорил с ним на Форуме? — поинтересовался Кастор.

— Нет, зато у его брата был большой синяк на лбу. Можно предположить, что они действовали вместе или же… Аппий был в варежках всё время, пока мы разговаривали, так что, если у него и имелись какие-то ссадины на руках, я не видел их!

— Хочешь знать моё мнение, хозяин? Всё, что ты говоришь, это совершеннейшая чепуха, полный бред! — вскипел секретарь. — Следы, которые, как тебе показалось, ведут к Аппию, справедливы по отношению ко всем бывшим магистратам и даже к работникам Монетного двора!

— Но никто из них не вовлечён в дело о спорном наследстве, — возразил Аврелий. — Кроме того, ты забываешь о главной, определяющей улике: на месте двух убийств — Адриатика и Тиберия — мы нашли сухие волосы, безусловно, из парика. А Аппий носит накладку на лбу.

— Как и многие другие твои тщеславные сограждане! — возразил Кастор. — Основывать обвинение на этом нелепо, но поступай как знаешь. Некоторые люди обладают настоящим талантом топить судно, на котором плывут.

Тут философские рассуждения александрийца прервал вбежавший запыхавшийся и возбуждённый Парис.

— Хозяин, хозяин! Метелла Примилла стоит здесь, у дверей. Просит срочно переговорить с ней и совершенно секретно. Утверждает, что произошло какое-то ужасное событие!

— О Геракл! Вот так неожиданность, — проворчал хозяин. — Впусти, Парис. А ты, Кастор, возвращайся к своим обязанностям. И, ради богов, не вздумай подслушивать!