У ночи много секретов

XXI

На другой день, рано утром, одевшись в самую неприметную одежду, Публий Аврелий направился в Табуларий. Находка опала придала ему новые силы, и пылкое воображение уже несло его к новым целям столь же быстро и неудержимо, как плот Одиссея к берегам феакийцев.

Пройдя большую галерею, сенатор спустился к храму Сатурна и остановился возле здания казначейства, где хранились золотые слитки государственной казны и только что отчеканенные монеты. Здание при храме Юноны уже не отвечало нуждам столицы империи, и его вскоре заменят более подходящим помещением.

Но пока что все деньги монетного двора всё ещё перемещались по узкому каменному коридору — по подземной виа Текта — и поступали на место назначения, так ни разу и не увидев солнечного света. Украсть их отсюда было практически невозможно, и всё же…

Слишком уж быстро весь город был наводнён огромным количеством фальшивых денег, несмотря на нуммилариев[82] и глазастых менял, проверявших каждую без исключения монету.

В укреплённой сводчатой галерее все бойницы были довольно узкими, к тому же защищены такими прочными решётками, что через них невозможно проникнуть. Значит, подмена настоящих монет фальшивыми могла происходить ранее, где-то между выходом из монетного двора и началом подземного коридора. Доступ туда имели только перевозчики, кроме, разумеется, монетных триумвиров, обязанных следить за чеканкой.

И один из героев его расследования, Аппий, в молодости как раз занимал должность монетного триумвира, на которую обычно назначали начинающих магистратов.

Аврелий не сомневался в его виновности, но одно дело предполагать, и совсем другое — иметь доказательства.

«Если у тебя нет ничего в руках, тем более стоит поймать противника врасплох», — думал сенатор, направляясь к дому Катуллов.

Раб-привратник презрительно посмотрел на человека, одетого в простой серый плащ, который уверенно вошёл в дом и теперь настойчиво требовал, чтобы его пропустили: это жилище авгура, и хотя старый Катулл скончался и похоронен, всё равно являться сюда вот так вот, с улицы недопустимо.

— Приходи завтра, добрый человек, и встань в очередь для утреннего приветствия! — высокомерно посоветовал слуга и был немало раздосадован, когда увидел, что молодой хозяин — неопытный и трусливый мальчишка Мамерк — поспешил навстречу гостю едва ли не с испугом.

— О боги! Аврелий, что ты тут делаешь? Если бы тебя увидел мой брат… — испугался Мамерк.

— Передай ему эту монету и скажи, что сенатор Стаций готов поговорить с ним прежде, чем доложит об этом деле в Сенате, — сказал патриций суровым тоном, вкладывая ему в руку один из фальшивых денариев, найденных во дворе гончара.

— Можно узнать, что происходит? — жалобно спросил Мамерк. — Мама ничего не говорит мне, Аппий тем более, а Порций Коммиан… — продолжал он, но сразу же умолк.

Аврелий задумчиво нахмурился. Коммиан, знавший Адриатика. Коммиан, который во что бы то ни стало хотел принять участие в расследовании. Коммиан, который именно с этой целью передал ему свои дневники. Он же опекун Примиллы и её соблазнитель. Коммиан, завсегдатай вечеринок, приятель, любящий шутку, такой безобидный в своём грубом и заразительном веселье. В какой же мере он причастен к этому делу?

— Твой брат в беде. В большой беде! — резко произнёс патриций.

Мамерк задрожал, не отвечая, но в глазах его, кротких и нежных, как у оленёнка, появилось необычное выражение, словно мелькнул хитрый огонёк.

Сенатор повернулся и пошёл к выходу, а молодой человек всё ещё стоял и нервно теребил край своей тоги.

Таблинум[83] Порция Коммиана выходил в крохотный садик, который сообщался с главным перистилем и огородом через красивый портик.

Публий Аврелий последовал за опекуном Примиллы по этому короткому проходу, который захотел показать ему хозяин, и, вернувшись в дом, сел за стол и заявил:

— Настал момент, когда мы с тобой должны очень серьёзно поговорить, Порций. Скажи мне, где ты был вечером в праздник сатурналий?

— Здесь, за праздничным столом, среди моих слуг, я уже рассказывал тебе об этом, — спокойно ответил Коммиан. — Это могут подтвердить и они, и соседи, которые присоединились тогда к нам.

— Ты знал мальчишку-раба по имени Тиберий? И его хозяина Адриатика?

— Первое имя мне ничего не говорит, а второе вроде слышал… — попытался припомнить Коммиан.

— Много лет назад ты купил у него маленького раба.

— Много лет назад… Да, теперь припоминаю! Это был какой-то тип, приехавший из Брундизиума. Я подал на него в суд потому, что он продал мне больного ребёнка.

— Тиберий тоже был его слугой. Мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Он умер недавно в Субуре, свалился с крыши инсулы, которая принадлежала Катуллу. А хозяин маленького раба, Адриатик, был убит на складе, где хранились фальшивые монеты. Подозреваю, что они принадлежали Аппию.

Коммиан немного подумал, прежде чем ответить.

— Авгур поступал очень недальновидно, когда долгое время держал сыновей на голодном пайке. Унизительно всю жизнь оставаться несовершеннолетним, и если Мамерк привык повиноваться, то Аппий восставал против отцовской власти. К чему ты клонишь, Аврелий? Ведь нет никаких сомнений, что Катулл совершил-самоубийство, не так ли?

Сенатор не ответил, а, напротив, задал вопрос:

— А может, виновен не Аппий, а именно Мамерк?

— Мамерк слишком робкий и благодушный! Ты хочешь возразить, что не так уж много надо отваги, чтобы неожиданно столкнуть человека в пропасть? Нет, ты ошибаешься. Мальчик был здесь в ту ночь. Помнишь танцовщиц, которых я нанял на тот праздничный ужин? Я сделал это для себя и для него. Но ты ведь никому не веришь, верно? Даже мне, — проговорился Коммиан.

— Особенно тебе, Порций! — засмеялся патриций. — Теперь перейдём к сути. Почему ты так интересуешься расследованием дела о наследстве авгура?

— Хотелось помочь тебе, — отшутился Коммиан. — Ты же знаешь, как я искренне восхищаюсь тобой.

— Большое спасибо, но меня интересует настоящая причина, — сухо произнёс сенатор. — Лишь сомневаясь можно прийти к истине, говорил Цицерон. Поэтому я и подозреваю, что причина твоей готовности помочь напрямую связана с Примиллой: намёки на ребёнка, которого забрали у Секунды, ведут к ней… Думаю, ты на это рассчитывал.

Коммиан в растерянности опустил глаза.

— Попросту говоря, мне хотелось, чтобы так было. Её рождение пришлось очень кстати — сразу после того, как ребёнок Секунды оказался на свалке… До скандала никто ведь и не знал, что моя кузина была беременна.

— Ты умолчал об этом, напротив, даже устроил комедию с дневниками!

— Я специально дал их тебе, чтобы ты мог найти в них какие-то приметы. После того, как стало известно завещание авгура, предположения превратились в сумасшедшую надежду, которая могла совершенно изменить мою жизнь. Я — опекун Примиллы, и если бы наследницей действительно оказалась она… Сам я никогда в этом не разобрался бы, поэтому подумал о тебе, о твоих успешных расследованиях и постарался направить тебя по верному пути. Если мои сомнения справедливы, ты оказался бы единственным, кто мог бы распутать эту историю. Я не собирался использовать тебя.

— Однако ты это сделал, Коммиан, и очень ловко. Что касается Примиллы, то, когда пять лет назад, шантажируя, изнасиловал её, ты, конечно, не знал, что она может получить большое состояние, а знал бы, так поспешил бы жениться на ней!

— Изнасиловал? Volenti non fit injuria[84]! — оправдался Порций. — Она прибежала ко мне в панике, думая, что тётушка хочет запереть её в храме Весты, и я не стал разубеждать её, хотя и знал, что у Квинции не было таких планов. Конечно, я прекрасно понимаю, что по римским законам соблазнить девственницу равносильно изнасилованию, но я никак не ожидал, что в этом упрекнёшь меня ты!

— Мог хотя бы подождать, пока она найдёт себе мужа… — усмехнулся Аврелий.

— А если бы я сказал тебе, что хоть и с некоторым запозданием, но готов исправить ошибку? Не стану притворяться, будто возможные перспективы получить наследство Катулла не имеют отношения к моему новому намерению. Это означало бы считать тебя круглым дураком. И я никогда не стал бы этого делать.

— А ты уверен, что она согласилась бы сейчас на твоё предложение? — усомнился патриций.

— А почему бы и нет? Выбрав кого-то другого, она окажется в неловкой ситуации.

Аврелию стало скучно: это был лицемерный противник, человек, который безрассудно играл на страхах, чувствах и слабостях других людей. Человек, который, бросив девушку, спешит жениться на ней, как только на горизонте появляется возможность получить крупную выгоду.

— Ты уже соблазнял и Секунду, и Примиллу — с разными, правда, результатами. А в доме Катуллов, конечно, познакомился и с красавицей Корнелией.

— Я трезво оцениваю свои возможности, друг мой. Эта женщина — слишком дорогой товар для моего скромного достатка: у меня нет ни денег, ни власти, да и внешне я вряд ли могу поразить её. Корнелия — сильный зверь, способный напасть на кабана, я же всего лишь скромная куница, которая не участвует в большой охоте и довольствуется разбоем в курятнике, — заявил Порций с таким хитрым смирением, что Аврелий не сумел сдержать улыбку.