У ночи много секретов

XII

В курии сенаторы занимали свои привычные места, всем своим видом давая понять, что осознают высокую ответственность и считают себя лучшими представителями римского народа. Одни делали записи в пугилларах[60], другие перебирали папирусы, но большинство, совершенно не интересуясь политикой, лишь любовались собственными латиклавиями, приобретёнными за звонкие сестерции, и искали взглядом нотариуса, — который указал бы им, как голосовать в нужный момент.

— Теперь вернёмся к вопросу разрешения на передвижение по городу. Подтверждается запрет на проезд транспортных средств, перевозящих строительный материал для возведения храмов… — докладывал один из отцов-основателей.

— И давно пора уже, наконец, прекратить выдачу разрешений На строительство религиозных сооружений! — грубо прервал его какой-то оппозиционер. — Скоро в Городе не останется живого места из-за бесчисленных храмов и святилищ!

— Уж не хочешь ли ты установить ограничение на пиетас[61] по отношению к богам? — нахмурился другой сенатор, который, желая продемонстрировать своё благочестие, возвёл целых четыре обетных колонны[62], посвящённых Марсу, Меркурию, Венере и Гераклу Победителю.

— Коллеги, коллеги! — призвал к порядку магистрат, который вёл заседание, встав со своего места напротив статуи Победы. — Соблюдайте дисциплину!

— При чём тут Мессалина! — удивился Корнелий, отец очаровательной Корнелии, который, несмотря на сильную глухоту и ярко выраженное старческое слабоумие, неизменно продолжал занимать своё сенаторское кресло.

Аврелий открыл глаза в тот самый момент, когда старик с подозрением взглянул на него. Ни единый признак не позволял предположить, будто патриций дремал всё это нескончаемое заседание. За многие годы практики, а также благодаря особому крою тоги, Аврелий научился изображать глубокую задумчивость, на самом деле используя то время, когда произносились самые скучные речи, чтобы выспаться.

Но поскольку он уже проснулся, а начавшиеся бурные споры коллег вряд ли позволили бы снова задремать, то сенатор решил с толком использовать время, посвятив его раздумьям над делом о наследнике.

«Размышление — превосходное противоядие от скуки, сказал себе патриций, — оно ничего не стоит, думать можно где угодно, без всяких подручных инструментов, нужен только гибкий и глубокий ум». Любимый Эпикур, конечно, согласился бы с ним.

И Аврелий стал прикидывать, по каким приметам можно было бы найти пропавшего ребёнка.

Может, это какая-нибудь вещица или след, оставленный на коже? Поскольку умиравшая мать, скорее всего, не могла дотянуться до сундука с одеждой, второе предположение казалось более вероятным. Небольшая ранка или порез, который со временем превратился бы в заметней шрам…

— …Необходимо остановить упадок Субуры, оказавшейся теперь во власти воровских шаек, бандитов и вымогателей, варваров по происхождению… — с возмущением вещал сенатор Гай Веттий, который в течение многих лет опекал жителей квартала в обмен на голоса и почитание и которого не устраивало соперничество с новыми преступными братствами.

«Субура! — вздрогнул Аврелий, окончательно проснувшись. — Грабежи, вымогательства, воровство. Двадцать лет, какой-то нестираемый след, шрам… Нет ли кого-нибудь, кто подходит под это описание? Как он мог упустить это?»

— …поэтому прошу претора, чтобы он, используя списки граждан, раз и навсегда очистил город от пришлого сброда, заменив его настоящими римлянами! — заключил важный обладатель сенаторской тоги, рассчитывая на жёсткие действия преторианской гвардии, чтобы разделаться с конкурентами.

Облава могла привести к аресту многих подозрительных лиц, в том числе и тех, кого собирался допросить Аврелий, поэтому он решил хитро помешать этой затее.

— Мои высокие коллеги! — заговорил он, быстро поднявшись с кресла. — Прошу Сенат, сознающий абсолютную необходимость оздоровления Города, поддержать проект благороднейшего Гая Веттия. И, чтобы не отягощать казну, вношу предложение: оплатить все связанные с ним расходы из собственных средств сенаторов.

Предложение не нашло никакой поддержки и даже не было выставлено на голосование, но Веттий, задетый за живое, метнул на Аврелия взгляд, обещавший незамедлительное возмездие.

— А теперь рассмотрим некоторые петиции граждан. Одна касается чрезмерно высокой цены на дрова, другая — о повышении платы за аренду жилья. И третья петиция, под которой подписались некоторые отцы-основатели, призывает положить конец распространению глиняных светильников, изображающих неестественное совокупление Леды и Зевса в образе лебедя. Непристойный сюжет, просто омерзительный…

— Подозрительный? И кто же это подозрительный? — приставил руку к уху Корнелий.

— Поддерживая эту петицию, ряд сенаторов предлагает обязать производителей названных масляных ламп неукоснительно маркировать их особым знаком, дабы оградить от них женщин и детей нашего города, — объявил магистрат и прочитал имена отцов-основателей, подписавших петицию Париса, в том числе и тех, чьи нравы никак нельзя было признать безупречными.

— Надо совсем запретить их! — предложил другой облачённый в тогу сенатор, который, заняв такую позицию, понадеялся, что все позабудут о его-вызывающем поведении.

— Да, нежно кончать с этим непотребством! Давайте запретим лебедей и удалим их из озёр! — возмутился другой недавно избранный сенатор, обещавший впустить свежий воздух в затхлую атмосферу курии.

— Неужели позволим похотливым пернатым — пятнать благопристойность наших целомудренных супруг? — эхом отозвался ещё один новоиспечённый обладатель тоги, спеша внести свою лепту в историю отечества.

— А зачем ограничивать цензуру только пернатыми, уважаемые коллеги? — с сарказмом спросил Аврелий — Как же быть тогда с Пасифаей и быком[63] или с Паном и козой[64]?

— И почему бы не прикрыть набедренной повязкой скандальную наготу Юпитера в Капитолийском храме?

— Интересное предложение… — согласились некоторые сенаторы, безнадёжно лишённые чувства юмора.

— Хорошо! — поспешил закончить дискуссию магистрат. — Нашему представителю будет поручено проинспектировать городские мастерские, чтобы убедиться, что они соблюдают запрет, после чего он доложит о результатах расследования нашему высокому собранию!

— Урания[65]? А причём здесь она? — прошамкал Корнелий, заёрзав в кресле.

— Никто не сможет выполнить это поручение лучше сенатора Публия Аврелия Стация, чей вольноотпущенник составил петицию! — прогремел коварный Гай Веттий, направив на жертву узловатый палец, и в то же время ловким толчком приподнял локоть глухого престарелого коллеги, чтобы все подумали, будто эта инициатива исходит от него.

Долгие аплодисменты подтвердили новые полномочия Аврелия, и он оказался в ловушке.

Вовлечённый таким образом в долгое и бесполезное занятие, которое помешает ему в поисках наследника Катулла, патриций выругался сквозь зубы, проклиная петицию своего скромнейшего управляющего: предстояло проверить семь мастерских, не говоря уже о десятках лавок ремесленников. И всё из-за чрезмерной щепетильности этого дурака Париса!