У ночи много секретов

XV

На следующее утро — вернее сказать, во второй половине дня, потому что сенатор провёл в постели больше времени, чем допускают все возможные приличия, — выйдя из комнаты, он ощутил тошнотворное зловоние, настолько сильное, что ему даже почудилось на мгновение, будто он опять оказался на складе Адриатика возле разложившегося трупа.

— Что, чистят канализацию? — спросил он Париса, зажимая нос.

— Нет, хозяин, — ответил благочестивый управляющий, — это пахнет серная грязь, которую собрала прошлым летом кирия Помпония. Мы уже несколько часов проветриваем…

— А где сейчас она сама? — поинтересовался Аврелий.

— Сегодня утром кирия ушла очень рано, сказав, что хочет воспользоваться отсутствием мужа, чтобы понаблюдать за работами в домусе на Квиринальском холме. И предупредила, что пробудет там до следующих нундин, — объяснил Парис, не в силах сдержать невольный вздох облегчения.

Сенатор тоже приободрился. Помпония — прекрасная женщина. Но иногда бывает слишком утомительной для обычных смертных, которые в отличие от неё не наделены безграничной энергией.

— Хозяин, как ты думаешь, буду ли я выглядеть неблагодарным, если сниму на несколько дней тунику, которую она подарила мне вчера вечером? Это было так мило с её стороны — позаботиться о том, чтобы я не мёрз, но всё же… — пробормотал Парис приглушённым голосом, утопая в толстой стёганой хламиде, которая не только мешала ему двигаться, но делала похожим на какое-то мифологическое чудовище с огромным туловищем и до нелепости маленькой головой.

Аврелий согласно кивнул, ожидая, что управляющий тотчас удалится.

— Ещё одна проблема, хозяин, — продолжал Парис. — С тех пор, как кирия Помпония переехала сюда со своими очаровательными служанками, твои рабы совершенно обленились. Они слоняются без дела, и вывести их из этого состояния невозможно даже строгим окриком. Более того, несмотря на мой постоянный присмотр, в комнатах слуг имеют место незаконные связи.

— И всё из-за этих развратных светильников, о которых ты, Парис, позаботился донести Сенату, обеспечив меня интереснейшей работой! — сердито отрезал патриций.

— Прости меня, хозяин. Я никак не ожидал, что тебе поручат их конфискацию. Когда секретарь, обычно такой недобросовестный, попросил помочь ему составить перечень мастерских, я решил, что это делается с твоего согласия, — объяснил Парис и, раскаиваясь, удалился.

— Tu quoque, Brute… — И ты, Брут… — удивившись, вздохнул сенатор. И что это взбрело в голову александрийцу? Возможно ли, чтобы после многих лет разгульной жизни его вдруг обуяла скромность? Что за навязчивая идея помочь в борьбе с Ледой и лебедем?

Нет, Кастор не способен на столь немыслимое перевоплощение. После основательного раздумья он, возможно, и возвратит украденный кошелёк слепому, но уж точно не станет критиковать любовную интрижку Зевса в облике мистического пернатого. Чтобы действовать подобным образом, надо иметь веские причины, а веские причины для Кастора — это синоним звонких монет.

Патриций осмотрелся, ища взглядом секретаря — как обычно, его никогда нет рядом в нужный момент.

Вздохнув, он решил изучить волосы, собранные на складе Адриатика, и внимательно рассмотрел их через линзу из горного хрусталя, которая позволяла увеличивать детали. То, что это были человеческие волосы, он понял сразу, но их вырвали не из чьей-то шевелюры, а, судя по цвету и сухости, скорее из накладки или парика. Минуту спустя он сравнил их с теми, что нашёл в инсуле у Тиберия, в Субуре. Они оказались одинаковыми.

— Хозяин, тебя спрашивает какой-то тип весьма подозрительной наружности, — вернулся и снова заговорил с ним запыхавшийся управляющий. — Я не стал впускать его. Судя по шрамам на лице, он, похоже, слишком часто имеет дело с клинками и кинжалами…

— И всё же впусти, — возразил хозяин, сразу же закрыв футляр с драгоценными камнями.

— Но, господин…

— Пусть войдёт, я сказал!

Вот так всегда, поклонившись, смирился Парис. Неужели для того, чтобы тебя приняли в старинном уважаемом домусе на Виминальском холме, достаточно иметь неблаговидное прошлое, развязные манеры и, в качестве последнего поручительства, зловещий вид! К чему все его старания вести дом как один из лучших в Городе, если хозяин не приглашает к себе порядочных людей? Например, именитых коллег в тогах с латиклавиями, или же какого-нибудь магистрата в сопровождении кортежа клиентов, или, ещё лучше, скромную девушку благородных кровей, готовую опустить глаза в мечтах о непременной свадьбе.

Но ничего не поделаешь: бандит, которого с разрешения хозяина он впускал в дом, не подходил ни под одно из этих определений.

Лурий и в самом деле вошёл с довольно свирепым видом, но, оказавшись в атриуме, сразу же выразил своё одобрение долгим заливистым свистом.

— Ничего себе домик! — воскликнул он, окинув взглядом антефиксы — декоративные украшения имплювия[68] — и окрашенные в яркие цвета колонны.

— Что и говорить, недурно живёшь, брат! Мне бы доставило удовольствие взломать один из этих ящичков, — проговорил он, профессиональным взглядом оценивая сундуки из резной слоновой кости, стоящие вдоль стен.

— Садись и, если можно, избавься от скобяных изделий, — Аврелий пригласил его в кабинет, и Лурий не без некоторой растерянности выложил на стол короткий меч, два кинжала и остро наточенный нож.

— Так ты, выходит, сенатор! — рассмеялся гость и, опустившись на хрупкий стул, изготовленный на острове Родос, закинул грязные ноги на длинный мраморный стол. Желая задать разговору правильный тон, Аврелий сделал то же самое, хотя на самом деле считал, что так сидеть неудобно. — И всё же ты позаботился и предупредил меня об облаве. Такое у нас не забывают. Но ведь известно, что до ут дес[69], никто ничего не делает просто так, и я хочу понять, чего ты ждёшь от меня взамен, благородный Стиций.

— Стаций. Публий Аврелий Стаций.

— Короче, выкладывай: что тебе от меня нужно?

— Сведения.

— Ты что, принял меня за человека, который сдаёт своих? — рассердился громила.

— Меня не интересуют твои дела, и твоих приятелей тоже, — ответил сенатор. — Мне нужно знать твоё происхождение. Откуда ты родом?

— Вот так раз! Со свалки, понятное дело, как Барбула, как Амальфузия и многие другие! Мой хозяин Каллипп подобрал меня и передал рабыне, чтобы выходила.

— Похоже, ты пользуешься авторитетом среди приятелей…

— Это не тайна. Поскольку у меня всё, как говорится, липнет к рукам, Каллипп поставил меня руководить «Братством Тритона».

— А шрамы под правым глазом у тебя с рождения? — спросил Аврелий, затаив дыхание в ожидании ответа.

— Да нет! Это испытание на смелость, как у тевтонцев. Режут, а потом ещё и расковыривают рану, чтобы не затягивалась. Немногие выдерживают, — с гордостью сообщил Лурий.

— Много ли нужно храбрости, чтобы обкладывать данью беззащитных лавочников? — с сарказмом спросил патриций.

Люди без чести редко умеют посмеяться над собой. Задетый за живое, Лурий тут же вскочил, обогнул стол и, выхватив из сапога стилет, избежавший изъятия, приставил его к горлу Аврелия.

— А ну-ка, повтори!

— Ты хорошо расслышал, — не дрогнув, ответил сенатор.

Он знал, что, общаясь с подобными типами, самая большая ошибка — показать, что испугался. Аврелий откинулся на спинку стула, чтобы не было заметно, как взмокла от пота его туника на спине.

— И не будь ты таким обидчивым, — продолжал он, — то сообразил бы, что мне непонятно, почему человек такого склада, как ты, запугивает несчастных бедняков.

Лурий снова коснулся его горла стилетом, но Аврелий не шелохнулся.

— А ты остроумен, брат. Хорошо придумал. Вас этому учат в Сенате? — спросил он, опуская наконец оружие. — Теперь слушай меня как следует. Я не отнимаю деньги у торговцев, а наоборот — защищаю и борюсь за их интересы. До того как создали наше братство, нам приходилось каждый месяц отстёгивать довольно крупные суммы некоторым твоим коллегам. А не отстегнём, так власти тотчас обнаружат, что в лавке что-то не так: помещение либо слишком большое, либо слишком маленькое или просрочено разрешение на торговлю. Римский закон гарантирует права только свободным гражданам, а ведь многие из нынешних жителей Субуры — это рабы, поэтому защитить их можем только мы.

— И они платят вам за это, я полагаю, — уточнил патриций, не слишком удивляясь: из двух вымогателей выбирают обычно того, кто меньше берёт.

— Мы требуем ровно столько, сколько эти бедняки могут заплатить, не померев с голоду, — ответил Лурий, улыбнувшись.

— Ещё один вопрос. От чего у тебя этот шрам на ухе? — спросил Аврелий, не слишком разумно оставив самый главный вопрос на конец беседы.

— Хватит, господин хороший! — зло прорычал Лурий. — Ты обидел меня, а потом помог, так что, я считаю, мы квиты. Больше никогда не увидимся. — И направился к двери.

Оставшись один, Аврелий ещё некоторое время так и сидел с ногами на столе, не обращая внимания на управляющего, который лёгким покашливанием выражал своё неодобрение подобной позе,

Нелепо было надеяться на то, что Лурий окажется тем, кого он ищет, но что ещё остаётся человеку, который, совершенно не представляет, что делать. И не в этом ли очередном разочаровании причина его отвратительного настроения? Нет, была ещё и другая причина, понял он.

Накануне вечером Порций Коммиан оживил празднование календ, приведя гостей в восторг приятными разговорами и весёлыми шутками (не таким уж и остроумными, по правде говоря), и даже Кастор держался за живот от хохота.

Он же, Аврелий, чувствовал себя неловко. Куда делись его боевой задор, ирония и лёгкость, с которыми он всегда относился ко всему происходящему вокруг, шла ли речь о радостях или трагедиях? А теперь сидит мрачный на званом ужине, преследует бедных торговцев из-за пустяковой, в общем-то, истории и обещает верховной жрице спасти честь знатной римлянки. Куда делись прекрасные времена, когда он забирался через стену в Дом Весты, чтобы соблазнять божьих жён, выставлял дураками коллег в Сенате и восхищал сотрапезников своим остроумием?

Внезапно Аврелий словно очнулся. Это уныние ему не к лицу, сказал он себе. Он заставил себя отогнать неприятную мысль о том, что чувство, испытанное накануне вечером в присутствии Порция Коммиана, было обыкновенной завистью. Завидовать кому бы то ни было означает, по сути, признать чьё-то превосходство. А в чём этот говорливый весельчак мог превзойти его?

Злиться на него глупо, решил Аврелий. Коммиан хотел всего лишь помочь. Ведь он даже предоставил ему свои дневники. Любезно, ничего не скажешь, но — вот опять заноза! — насколько бескорыстно? И, между прочим, в самом ли деле они настоящие?

И, мучимый этим вопросом; патриций сразу же принялся рассматривать свитки. На футлярах не оказалось пыли — видно, их недавно разворачивали. Но о возрасте документов говорили цвет чернил и жалкое состояние папируса, который заранее не обработали дорогостоящим кедровым маслом, и теперь он покрылся плесенью. Сенатор осторожно развернул первый свиток и без особой надежды стал просматривать записи и комментарии, которые молодой Порций считал необходимым передать потомкам.

Неудачный день: проиграл в кости три ауреуса…

Двести сестерциев отдал Гнею Альбунцию за египетский сундук. Совершенно излишняя трата!

Возничий Велокс убит болельщиками команды противника. Впечатляющее зрелище, однако, позабавило меня.

Комик Кревсий в роли Лисистраты, в театре Помпея. Посредственный актёр.

Метеллу Секунду обвиняют в прелюбодеянии. Боги, это невероятно!

Аврелий насторожился и пробежал взглядом следующие абзацы. Новость о Метелле, видимо, так поразила Коммиана, что он стал писать о ней в другом стиле — подробнее и с сочувствием.

Поверить Марнии — непростительная ошибка со стороны авгура.

Она молода, глупа и доверяет только гороскопам. Как могут слова какой-то глупой служанки значить больше того, что говорит сама Секунда?

Моя кузина Коммиана просила меня вмешаться, но Катулл отказался разговаривать со мной: он неумолим, ребёнок будет отвергнут. Эта змея, его бывшая жена, не скрывает удовлетворения.

Ходят слухи, будто новорождённый уродлив. По воле богов несчастная мать скончалась после родов.

Злая судьба преследует Изавриков: у обессилевшей от огорчений Коммианы раньше времени начались схватки, и она скончалась после рождения ребёнка. Я — самый близкий родственник по мужской линии, и мне придётся стать опекуном её сестры.

Аврелий закрыл дневник, потемнев лицом.

— Кастор! — позвал он, не особо надеясь на ответ.

Невероятно, но секретарь появился в ту же минуту, выражая необычную готовность услужить хозяину.

— Доставь мне сюда этого Фацета! Укради его, если надо! — приказал патриций.

Он должен узнать больше о Марнии, об этой старой служанке в домусе авгура. По собственной воле управляющий Катуллов никогда не заговорит, значит, необходимо надавить на него должным образом…