У ночи много секретов

II

Праздник у подножия холма Велия продолжался. Это и в самом деле был особый вечер, единственный в году, когда рабы могли запросто устраивать на улицах шумные попойки, сколько угодно развлекаться и напиваться, напрочь позабыв про свои повседневные обязанности.

Это была ночь, когда рабы менялись местами с хозяевами, женщины с мужчинами, дети со взрослыми, ночь, когда разрешалось сходить с ума, безобразничать, и исключение это лишь подтверждало правило — на следующий день всё должно стать как прежде.

За весь год нет, пожалуй, более подходящего момента, чтобы пробраться незамеченным куда захочешь, рассуждал Тиберий.

С виа Аргилетум он свернул на викус Патрициус[5] и направился к богатому одноэтажному жилому дому на вершине Виминальского холма. Охрана его и в обычное-то время была весьма условная — вечно клюющий носом старик-привратник. Даже если бы увидел в дверях длинную шею жирафа, он тут же снова заснул бы, решив, что это ему примерещилось.

А этой, столь необычной ночью каморка ленивого сторожа вообще пустовала. Из дома доносился возбуждённый смех, слышались громкие голоса и звуки флейты.

Дверь была открыта, и Тиберий — сердце билось как сумасшедшее! — напомнил самому себе, что нужно всего лишь набраться мужества, чтобы проникнуть в дом. Он уже готов был шагнуть вперёд, но тут возле входа со скрипом остановилась наполненная продуктами повозка.

Тотчас отпрянув, мальчишка вновь вжался в стену, а в желудке у него глухо заурчало из-за немыслимых запахов, исходивших от груза. Должно быть, сами боги помогают ему, подумал он и, юркнув к повозке, забрался в неё и спрятался за огромной корзиной с хлебом.

Елисейские поля[6], наверное, походят на эту корзину, решил он, не веря в свалившуюся на него благодать. Именно так он их себе и представлял — бескрайние заросли асфоделий, корзины, полные хлеба, и олимпийские герои, наедающиеся до отвала так, что едва не лопается пузо.

Широкого отверстия в потолке просторной кухни патрицианского домуса было явно недостаточно, чтобы в него уходил весь чёрный дым от топящихся плит. Густыми клубами он валил из окон, словно внутри бушевал пожар.

— Поторопись с гарумом[7], а то дорада уже подгорает! — воскликнула матрона, поднимая крышку огромной сковороды, из которой поднимался густой и отнюдь не радующий обоняние пар.

К матроне тотчас поспешили двое помощников в белых льняных передниках. Один — высокий и представительный, с чёрными, коротко постриженными волосами, выглядел довольно растерянным. Другой — пониже ростом, с толстым животом и красивыми седыми прядями, причём с первого взгляда было заметно, что этот благородный римлянин совсем не привык делать что-либо руками.

— Больше масла, больше муки! Давай, Сервилий, скорее, нужно смешать рисовый соус с гарумом, иначе начнёт подгорать! — требовала взволнованная матрона, когда её муж, подчиняясь приказу и обливаясь потом, пыхтел над сковородой.

Матрона покачнулась в своих сандалиях на немыслимо высокой подошве и стала обмахиваться краем алой паллы[8], уже сильно забрызганной жиром.

— О Геракл, козье молоко! Сейчас убежит! Позаботься о нём ты, Аврелий, я слишком занята крабами!

Публий Аврелий Стаций, сенатор и в недавнем прошлом римский консул, растерянно огляделся, совершенно не представляя, как избежать катастрофы.

Знание о том, как прекратить кипение жидкости, никогда не требовалось от сенаторов, отцов-основателей Рима, для заседания в курии. Так что за всю свою долгую и полную бурных событий жизнь патриций впервые оказался в подобном бедственном положении.

Аврелий неловко ухватил кастрюлю и попытался спасти хоть что-то, но результат оказался плачевным — половину молока он пролил на себя.

— Вижу, у тебя трудности, мой господин! — прозвучал с порога саркастический голос. — Спорю, что если бы, возвращаясь из Галлии, ты знал, что в собственном доме тебя ожидает работа поварёнка, то отнюдь не торопился бы и не мчался бы сюда из Этрурии галопом, как сумасшедший!

Вошедший опёрся о дверной косяк, стараясь держаться подальше от плит, чтобы уберечь от брызг великолепную золотую вышивку своего синтезиса — праздничного наряда для пиров. Затем он поморщился и принялся поглаживать остроконечную бородку пальцами со множеством нанизанных на них колец, как бы желая тем самым подчеркнуть, что не имеет к происходящей беде никакого отношения.

— Лучше помог бы мне, Кастор, вместо того чтобы критиковать! — рявкнул Публий Аврелий, отскочив назад в безуспешной попытке снять с огня кастрюлю и не обжечь при этом руки.

— Я, мой господин? — с притворным изумлением воскликнул вольноотпущенник. — Ты, наверное, позабыл, что несколько лет назад, когда я ещё был твоим рабом в цепях, ты унижал и высмеивал меня за неумение как следует обслуживать тебя. Но я до сих пор выполняю изнурительные обязанности твоего личного секретаря. А сегодня праздник слуг, Аврелий! Нынче хозяева должны испить горькую чашу труда. И, к сожалению, такое происходит только раз в году!

Semel in anno licet insanire. — Раз в году не грех и с ума сойти — гласит старая пословица. И эти безумства по традиции происходили на сатурналии[9], волшебные дни, когда все правила выворачиваются наизнанку: хозяева служат рабам, дети командуют взрослыми, а нищие получают царские подарки.

Сенатор Публий Аврелий Стаций, с головы до ног обсыпанный мукой, вёл в этот момент неравный бой с рисовым соусом и, возведя глаза к небу, со вздохом смирился. Он всегда отдавал дань уважения этому дню, ещё с той поры, когда в шестнадцать лет после внезапной смерти отца надел взрослую тогу и стал патерфамилиас[10].

В домусе на Виминальском холме сатурналии всегда праздновались без оглядки на расходы, имея целью лишь доставить всем удовольствие. В этот день отменялись все казни и наказания. Также в этот день рабы и хозяева менялись ролями, избирался «карнавальный» король, которому оказывали шутливые почести и осыпали розовыми лепестками. Приглашали целую армию триклинариев, слуг и, конечно же, поваров — тех людей, которые знали, как устроить пир, достойный знатного аристократа. Они подавали на праздничный стол пятнадцать перемен замечательных блюд и лучшие вина из погреба, так что хозяину оставалось только выпить с рабами первую чашу вина и спокойно расположиться вместе с ними за столом, предаваясь весёлому кутежу.

Просто, понятно и в высшей степени удобно. Но в этот несчастливый семьсот девяносто девятый год от основания Города оказалось невозможно прибегнуть к этому замечательному способу, который до сих пор приносил блестящие результаты.

— Тебе следовало, как обычно, нанять настоящих поваров или хотя бы приобрести уже готовые блюда! — заметил вольноотпущенник Кастор.

— Рискуя обидеть мою лучшую подругу, которая к тому же сейчас гостит у нас? — спросил Аврелий, кивнув в сторону Помпонии. Она неуклюже топталась в своих высоких сандалиях возле уставленной горшками и кастрюлями плиты, покачиваясь, словно изображение Изиды, которое несут на плечах её почитатели, спускающиеся по ступеням храма.

— У кирии[11] редкий дар усложнять простые веши, делая жизнь куда интереснее, — иронически произнёс Кастор, в то же время одаривая даму ослепительной улыбкой.

Патриций согласился: жена Тита Сервилия отличалась бурным темпераментом и богатым воображением. Снисходительный муж и огромное состояние позволяли ей иметь немало затейливых причуд.

За двадцать лет дружбы она не раз выручала сенатора и помогала раскрывать некоторые весьма запутанные преступления. Матрона знала мельчайшие подробности жизни самых знатных римских семей, была в курсе всех чужих пороков и недостатков, благодаря чему слыла самой сведущей сплетницей в Городе.

Но иногда пылкость и предприимчивость Помпонии делали её похожей на те замечательные, вкусные и изысканные блюда, которые, бесспорно, приятны на вкус и пробуждают аппетит, но которыми не стоит увлекаться. И желудок Публия Аврелия, хотя сенатор и не хотел в этом признаваться, начинал испытывать пресыщение.

В самом деле, на то время, пока Аврелий находился в Галлии, он предложил матроне с мужем и с целым роем служанок переехать в его дом, чтобы они могли поскорее закончить ремонтные работы в своём, нуждавшемся в некотором обновлении, домусе на Квиринальском холме.

Речь шла самое большее о двух нундинах[12], но то ли потому, что рабочие слишком ленились, то ли оттого, что вечно недовольная Помпония без конца меняла цвета фресок и предметы обстановки, ремонт затянулся надолго и пребывание гостей, естественно, тоже.

Не то чтобы присутствие подруги доставляло Аврелию какое-то особое неудобство. В повседневной жизни внушительного домуса на Виминальском холме почти ничто не изменилось, если не считать:

…доведённого до истощения управляющего Париса (вынужденного вести изнурительные ночные бдения, дабы не допустить тайных любовных свиданий домашних слуг с красавицами служанками матроны);

…мучительной бессонницы, наступившей у привратника Фабеллия (слишком возбуждавшегося после ежедневных рассказов Помпонии о похождениях императрицы Мессалины);

…бесславной измены носильщика Самсона (неожиданно павшего духом при виде семи телег с багажом, который предстояло разгрузить, и нашедшего убежище в храме Эскулапа на острове Тиберина).

Ради Помпонии Публий Аврелий бросился бы в огонь и в воду, поэтому он даже сделал вид, что не заметил новых штор в сине-красную полоску, которыми славная матрона в пылу страсти к уюту украсила свою комнату. Двадцать лет дружбы стоят, конечно, небольшого неудобства, сказал себе сенатор, но не учёл, что впереди грядут сатурналии.

— Как, по-твоему, что подумали бы твои утончённые возлюбленные, увидев тебя в таком виде? — весело хихикнув, поинтересовался Кастор, держась при этом на должном расстоянии от хозяина, чтобы не запачкаться о покрытую мукой одежду. — Мне очень хотелось бы узнать, какое волшебство помогло Помпонии превратить привередливого аристократа Публия Аврелия Стация в замызганного, обливающегося потом кухонного мальчишку!

Ты хорошо знаешь, что наша подруга, как многие нынешние римлянки, получает удовольствие, поддерживая старинные традиции, по крайней мере те, которые достаточно безопасны, — с печалью признал Аврелий. — И вот она решила, что нашим привычным празднованиям сатурналий недостаёт символизма и нужно заменить их более яркой церемонией. Никаких приглашённых поваров или заранее приготовленных блюд! Поскольку это единственный день в году, когда хозяева и слуги меняются местами, всё должны приготовить мы сами, лично, как в прекрасные былые времена. Результат ты видишь! — с огорчением добавил он, глядя на увядшую зелень, сгоревшее жаркое и прилипшее к рукам тесто.

— Ах-ах! — посочувствовал коварный Кастор. — Таланты дорогой Помпонии блещут не на кухне, а только в гостиных, где она мастерски ведёт светские беседы. А её муж, Сервилий, хоть и известный гурман, всегда старался избегать разговоров о рецептах блюд и никогда сам не задерживался у плиты. Сочувствую твоим бедным рабам и здесь присутствующему твоему покорному слуге, ведь в этом году они не смогут отпраздновать сатурналии достойным образом!

— О Геракл, рабы уже ждут с ножами в руках и салфетками на коленях, а мне нечего подать им на стол! — воскликнул Аврелий, указывая на большой, празднично убранный зал, за которым собрались десятки рабов, а на главном триклинии возлежал Парис, преданный управляющий делами и домом сенатора.

— Завтра весь Рим будет говорить о тебе, мой господин. Мне кажется, я уже слышу, как все шепчут по углам: «Этот жадюга сенатор Стаций заставил своих слуг голодать в праздник сатурналий…» Ничего не скажешь, крепкий удар по твоей репутации и щедрости, которыми ты так гордился! — посочувствовал секретарь.

— Ах, какая всё-таки неудача! — согласился сенатор, — Но теперь даже боги не смогли бы вот так сразу накормить всех этих людей. Честное слово, я отдал бы что угодно, лишь бы избежать такого позора!

— По счастью, я знаю, как это сделать, мой господин. И даже могу точно определить, сколько стоит такая услуга, — заявил вольноотпущенник, хитро сощурившись. — Выложи мне двенадцать золотых монет, и через мгновение ужин появится на столе.

— Что? — удивился хозяин, с недоверием глядя на секретаря и спешно вытирая руки о передник.

Возможности Кастора, как и его способности, были почти безграничны, но вряд ли даже ловкий александриец мог создать из ничего роскошный обед для двухсот человек…

— Не слишком полагаясь на кулинарные способности Помпонии, я позволил себе заранее договориться с Синезием, самым известным в Риме поваром, после нашего Ортензия, разумеется. Он приготовил те самые кушанья, какие должны были изготовить для слуг вы с Помпонией, и доставил их тебе на дом. Так что сейчас повозка, гружённая угощением, уже у дверей дома.

«Великолепно!» — чуть было не вскричал Аврелий прежде, чем сообразил, что двенадцать ауреусов — настоящий грабёж, и Кастор, несомненно, оставлял себе внушительный процент за услугу.

— Я — твой вольноотпущенник, поэтому забочусь о нашей семье, — успокоил грек, словно прочитав его мысли. — Это не такая уж большая цена. Лукулл тратил вдвое больше, когда предлагал своим гостям всего лишь скромный ужин. А в царство Аида, мой господин, ведь не заберёшь с собой никаких денег.

Аврелий легко уступил. Слов нет, секретарь ловко одурачил его. Но Помпония будет счастлива, и рабы порадуются.

— Тащи всё сюда, Кастор, и поскорее! А я переоденусь и скоро приду! — воскликнул он.

Вскоре целая армия триклинариев вносила в дом необъятных размеров корзины, горшки и сковороды.

В одной из корзин, которую слуги взвалили на плечи и понесли в кладовку, затаившись, сидел Тиберий…

Аврелию не терпелось, наконец, избавиться от грязи, копоти и муки, и, желая сократить путь к ванной, он свернул в коридор, что вёл в служебный атриум, размышляя о том, чтобы серьёзно увеличить оплату поваров теперь, когда на собственном опыте узнал, каково это — трудиться на кухне.

Оказавшись возле кладовой, где хранился хлеб, он вдруг увидел среди красных колонн атриума малолетнего незнакомца. Аврелий остановился и спокойно стал рассматривать его.

Очень худой, с тощими, посиневшими от холода кривыми ногами. Волосы чёрные и грязные. Остроконечные, как у фавна, уши, на одном из которых виднеется глубокий шрам. На шее бронзовый рабский ошейник. В одной руке седельная сумка из конопли, другая сжимает дорогой серебряный канделябр, который патриций купил несколько месяцев назад на Саепте Юлии[13].

— Ой! — вскричал мальчишка, когда сенатор крепко ухватил его за руку.

— Воруешь, да? — грубо спросил Аврелий.

Незнакомец попытался вырваться и злобно, словно лиса, посмотрел на сенатора горящими как угли глазами.

Сколько ему от роду? Десять или самое большее двенадцать — от тяжёлой жизни мальчишка мог выглядеть младше своих лет.

— Юпитером тебя заклинаю, братец, не выдавай меня! — воскликнул воришка, приняв осыпанного с ног до головы мукой патриция за слугу. — Притворись, будто не видел меня, и займись своим делом. Мы ведь с тобой в одной лодке, ты и я — оба рабы, оба нищие!

— Ты хочешь, чтобы я солгал своему хозяину? — подыграл ему Аврелий из любопытства.

— Ну конечно! О Геракл! Разве тебе сложно помочь мне? — продолжал мальчишка. — Что толку целовать ноги своему хозяину? Ему же наплевать на тебя. Ты только посмотри на эту свинью! — воскликнул он, указывая на управляющего, возлежащего на хозяйском триклинии. — Пьёт и жрёт, как животное. А как набьёт брюхо донельзя, пощекочет себе горло гусиным пером, вывернет желудок наружу, и начинает всё сначала! Развлекается с твоей женой, насилует твоих дочерей, избивает тебя до смерти и ждёт, что ты ему скажешь: «Спасибо, хозяин! Конечно, хозяин! Очень хорошо, хозяин!» — продолжал ругаться мальчишка, указывая на честного, кроткого, непьющего, умеренного в еде и самого целомудренного из людей, каким все знали Париса.

Аврелий молча взял у мальчишки сумку и заглянул в неё: там оказались кусок хлеба, украденные на кухне лакомства и сладости, а на самом дне — серебряная монета.

— Где ты взял это? — спросил он, забирая её.

— Это моя деньга, отдай сейчас же! — потребовал мальчишка, внезапно рассердившись.

— Не раньше, чем объяснишь кое-что. И будет лучше, если твой ответ прозвучит убедительно! — возразил патриций, но мальчишку словно подменили — он вдруг униженно склонился перед ним, готовый целовать руки.

Аврелий, не терпевший крайних проявлений покорности, невольно отстранился, и укус оказался для него полной неожиданностью.

Сенатор невольно, лишь на мгновение, отдёрнул руку, но этого оказалось достаточно, чтобы мальчишка вывернулся и улизнул, подобно скользкому угрю. Мгновение спустя ловкий вор уже нёсся к двери, унося сумку и канделябр.

Аврелий осмотрел небольшую ранку там, где острые зубы оставили кровавый след. Потом взвесил монету, которую всё ещё держал в руке, и с полнейшим равнодушием пожал плечами: это неприятное происшествие уж точно не испортит ему день…

Воздав должное богу урожая и его супруге One, посылавшей земле плодородие, Публий Аврелий торжественно начал праздничный ужин, преломив хлеб из тарелки управляющего. И сразу же ушёл за штору, чтобы не лишать Париса роли главного действующего лица, которая отводилась ему в этот исключительный, особенный день.

— Пейте, но не слишком усердствуйте! — властно приказал Кастор, единодушно избранный распорядителем пиршества.

И тут снова зазвучали флейты, и на пороге появились танцующие Филлида и Астерия в облике лесных нимф, а за ними четверо слуг в одеяниях фавнов. Они внесли главные праздничные блюда: павлина в полном оперении и с раскрытым хвостом, а также тушу оленя с искусно приделанными рогами.

Затем последовали обычные рыбные блюда, двенадцать подносов с овощами, пять видов грибов под соусом, гусиная печень, жаркое из сонь и великолепный пирог с голубиным мясом, колбасой и ароматными специями.

Громкие и продолжительные аплодисменты свидетельствовали о триумфе Помпонии, хотя и незаслуженном, и она принялась обходить пирующих, желая услышать комплименты и прежде всего от придирчивого повара Ортензия.

Парис жестом велел слугам, стоящим наготове с ножами для разрезания дичи, приступать к делу, и они кинулись к жаркому, словно бегуны на Олимпийских играх.

Бережливый управляющий выбрал только крохотный кусочек варёной курицы, в то время как сидевшая рядом рабыня заботливо подкладывала ему в тарелку самые лакомые кусочки.

Глядя на всё это из-за шторы, Публий Аврелий довольно улыбался. Удивительно, с каким достоинством сидела за столом уже далеко не молодая рабыня, которая всего лишь несколько месяцев назад была жалкой совершенно нищей служанкой из Эпира[14]. Однако, защищая хозяина, она проявила невероятное мужество и даже рискнула жизнью, чем, конечно, заслужила большое уважение.

Не случайно потом она оказалась в Риме, в городе, где возможно всё; где, даже родившись рабом, ты можешь стать министром, как это произошло с Паллантом и Нарциссом, могущественными вольноотпущенниками, по воле божественного Клавдия Цезаря ныне управлявшими финансами.

Рим — центр мира, край огромных возможностей, щедро предлагаемых тем, кто смел и находчив, кому сопутствует удача и, самое главное, у кого есть поддержка в верхах…

Однако вкуснейшие блюда не успели добраться до желудка управляющего. Послышался грохот сапог по мраморному полу, который прервал игру флейты и усердную работу челюстей сотрапезников.

Вновь прибывший, в кожаных латах и подкованных сапогах, не спеша и не говоря ни слова, направился к уставленному яствами столу.

— О Диана-охотница, скажи мне, что делают стражи порядка в нашем доме? — воскликнул Парис, с беспокойством глядя на нежданного гостя.

— Добро пожаловать, Муммий! — с улыбкой приветствовал его Сервилий, узнав вице-префекта когорты ночных стражей, к помощи которого не раз обращался сенатор Стаций.

— Проходи и не бойся испачкать пол грязными сапогами, вскоре он весь будет усыпан куриными костями и прочими объедками. И держи — вот тебе чаша вина, чтобы согреться!

— Я не пью на службе, — сухо ответил начальник стражи, с усилием отводя глаза от танцовщиц, которые, подзадоренные его строгим видом, вовсю старались продемонстрировать красоту своих гибких и стройных тел.

Но в конце концов он уступил искушению и дал небольшой отдых ногам, а вскоре после уговоров сотрапезников отведал и небольшую порцию соней под соусом. С другой стороны, он ведь заступил на дежурство с пяти утра и с тех пор ещё ничего не ел…

— Для ночных стражей не существует праздников, — оправдывался он. — Днём за порядком следит преторианская гвардия, а в тёмное время суток этим занимаемся мы. А во время сатурналий город становится похож на преддверие ада, и тут уж нам совсем не до отдыха. Я дополнительно вызвал на службу сто человек, и этого всё равно мало, чтобы утихомирить драки, помочь гражданам, пострадавшим от всякого хлама, который выбрасывают в окна, и потушить костры, полыхающие на каждом углу. Словно этого мало, нам приказали ещё забрать тело авгура[15], который выбрал именно сегодняшний вечер, чтобы броситься с храма Лысой Венеры.

— И кто же это? — поинтересовался Сервилий.

— Гай Курий Катулл. Сломал шею, упав с храма Велии на портик Мацеллума. И это, конечно, не несчастный случай, ведь трудно невзначай свалиться с высоты сто футов, стоя на широком парапете!

— Ты уверен, что кто-нибудь не постарался ему помочь? — спросил Сервилий, который с тех пор, как его друг начал заниматься расследованиями, тоже стал неплохо разбираться в различных преступлениях.

— Да, тут не приходится сомневаться. Двое пьяниц видели, как он поднялся на парапет, воздел руки к небу и шагнул вперед. Но, так или иначе, я тут не из-за него, а из-за кражи. Мы поймали мальчишку, который выбегал из вашего дома с ворованными вещами, — пояснил Муммий, и его молодой рыжеволосый помощник вытолкнул вперёд ребёнка, которого Аврелий встретил в атриуме.

— Оставь его здесь, Игнаций, и возвращайся на дежурство, — приказал начальник стражи, решив, что служанкам не следует слишком засматриваться на статного охранителя порядка.

— Он всецело ваш, командир! — повиновался страж и толкнул задержанного в спину.

Тощий и костлявый мальчишка всем телом проехался по мраморному полу к хозяйскому триклинию, занятому Парисом.

— Добрый господин, я невиновен! — воскликнул он, распростёршись у его ног. — Это какая-то ошибка…

— Бедняжка! — пожалела мальчика Помпония и протянула ему сладкую булочку. Но воришка даже не заметил этого, он с жаром обнимал колени человека, которого принял за хозяина дома.

— Если это раб, то его имя должно быть написано на ошейнике, — недовольно заметил Парис. Этот обычай не был принят в доме Аврелия. Парис тоже считал дикостью надевать на шею рабам металлический обруч с указанием имени владельца на случай возможного бегства.

— «Hadriatico redde Tiberium…» — «Возврати Тиберия Адриатику», — прочитал Муммий, пока мальчишка продолжал стонать, да так жалостливо, что мягкосердечная Помпония даже прослезилась.

— Не обманывайтесь его невинным видом, — холодно предупредил начальник стражи. — Это самый настоящий отъявленный вор. Посмотрите, что мы нашли у него! — и он протянул Парису серебряный канделябр.

— Это очень дорогая вещь, она стояла в малом атриуме, — нахмурился управляющий.

— В таком случае пройдёт немало времени, прежде чем этот низкородный паршивец увидит солнце, — резко заметил Муммий. — Разве только его хозяин согласится возместить ущерб. Но это маловероятно, ведь раб-ребёнок не стоит и нескольких сестерциев штрафа.

— Нет, нет! — застонал воришка, обнимая ноги Париса и прижавшись лбом к полу. — Послушай меня, добрый господин! В твоём доме я взял только немного сладостей! Канделябр я не крал, мне продал его кухонный слуга из твоего дома за одну серебряную монету. Такой темноволосый, противный, у него ещё весь передник в муке…

— Ты лжёшь, мальчишка! Все наши слуги сидят здесь за столом! — возразил Парис.

— Клянусь тебе, мой господин, я видел его недавно… Надо же было быть таким дураком, ведь ясно — эта дорогая вещь не могла ему принадлежать! Обыщи его и найдёшь у него мою монету!

— Ты говоришь об этой? — вмешался в разговор Публий Аврелий, отодвигая штору и выходя в зал во всём своём блеске — тунике с латиклавией, белоснежной тоге, в чёрных сенаторских сапогах с полулуниями из слоновой кости и рубиновым перстнем на указательном пальце правой руки.

Мальчик с изумлением уставился на монету, блестевшую в руке сенатора со следами его укуса. Можно сколько угодно умолять и уверять в своей невиновности, но в мире, где малейшая ошибка стоит очень дорого, этот глупый промах ему уж точно не простят…

Муммий схватил мальчика за шиворот и потащил было к двери, но тут Помпония умоляюще воскликнула:

— Аврелий!

Патриций взглянул в глаза ребёнка. Тот смотрел на него словно легионер, потерявший меч в сражении, словно воин, который видит, как приближаются к нему враги-варвары, и готовится к смерти. Ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь еле заметная дрожь подбородка выдавала страх, затаившийся, должно быть, где-то глубоко внутри.

Аврелий всегда ценил мужество, а маленькому плуту его было не занимать. Но не это заставило патриция заступиться за него. Он понял, что воспоминание об этих укоряющих глазах испортит ему праздничный ужин, тогда как благородный поступок, стоящий сущего пустяка, позволит почувствовать себя великодушным и намного улучшит настроение…

— Отпусти его. Это я дал ему канделябр, — солгал сенатор.

— Но, мой господин, это же ценная антикварная вещь! — вмешался потрясённый управляющий, тогда как Кастор, явно бывший на стороне вора, едва ли не возликовал.

Муммий, со своей стороны, колебался, не зная, отпустить ли Тиберия. Не важно, кто украл — ребёнок или взрослый… Важно, что он задержал преступника…

— Поступай с ним как хочешь, сенатор Стаций. В конце концов, это твой дом, — добродушно согласился он в конце концов, ослабляя хватку.

«Несчастный страж старается изо всех сил, чтобы выполнять свой долг, — подумал Муммий, — иной раз даже ценою жизни, и вдруг оказывается, достаточно прихоти какого-нибудь важного аристократа, чтобы перечеркнуть все его неимоверные усилия».

— Убирайся, паршивец! — рявкнул Муммий Тиберию. — Кто-то из олимпийцев явно защищает тебя. Но смотри, попадёшься мне ещё раз…

Мальчишка, не веря своим ушам, потёр затёкшую шею, спрашивая себя, правильно ли он всё понял.

— Поешь что-нибудь, — предложила ему Помпония. — Посмотри, какую вкуснотищу я приготовила!

Тиберий даже не услышал её. Он молча попятился к двери и мгновенно растворился в ночи.