У ночи много секретов

XX

На другой день после неожиданного открытия Квинции сенатор не торопясь шёл по виа Аргилетум, заглядывая время от времени в книжные лавки, где были выложены ещё пахнущие свежими чернилами поэмы и пьесы, греческие и латинские научные трактаты, только что переписанные под диктовку десятками усердных писцов.

В последнее время расследование слишком захватило Аврелия, теперь он решил, что может позволить себе заслуженный отдых, и потому отправился на викус Тускус в лавку братьев Соси-ев, которая так называлась до сих пор, хотя уже много лет как принадлежала другим издателям.

— Бедная Теренция! Всё-таки ей было уже немало лет, хоть она и надеялась, что прожитые годы не отразились на её лице… — .услышал он разговор двух матрон, остановившихся у прилавка и просматривавших свитки. Они явно обсуждали одну из своих подруг. — Я всё думаю, что принести в подарок на поминальную трапезу. Ты ведь тоже там будешь. Говорят, что её сожгут в лучшей одежде со всеми драгоценностями. Согласна — многие дождаться не могли, когда она наконец отойдёт в мир иной, однако семья настаивает на пышной церемонии…

— Но ты ведь не станешь утверждать, будто её сожгут вместе с тем огромным изумрудом, крупным, как яйцо, который она всегда носила на шее! — распахнула от удивления глаза её спутница, недовольная таким безрассудством.

— Да нет! На неё наденут, скорее всего, какую-нибудь яшму и два или три граната, может быть, ещё что-нибудь из позолочённого серебра, чтобы пустить пыль в глаза, — покачала головой подруга.

Аврелий оторвал взгляд от свитка, который рассматривал, и, к великому ужасу продавца, дуг же выбежал на улицу, громко подзывая общественный паланкин.

Выйдя у Капенских ворот, он направился к гробнице семьи Метеллов Изаврик, которая находилась сразу за городской стеной.

Разговор двух матрон навёл его на мысль о том, что любимая и не слишком дорогая драгоценность нередко оказывается среди похоронных подношений.

Кладбищенский сторож создал ему тысячу препятствий: место святое и частное, усопших нельзя беспокоить, у него на этот счёт твёрдые указания, и, чтобы войти туда, требуется разрешение семьи или документ с личной подписью верховной жрицы храма Весты. Пусть приходит после следующих нундин со всеми необходимыми документами. Тогда и посмотрим.

Сенатор быстро отмёл все эти исключительно важные требования звонкой монетой: за один серебряный динарий — настоящий, разумеется, — сторож готов был нарушить покой не только усопших, но и Аида и Персефоны в их адской пещере.

— Только на минуту! — разрешил он, взвешивая в ладони награду.

Больше и не понадобилось: урна с прахом Коммианы стояла в нише, украшенной виноградной лозой, на листьях которой держались какие-то семена и свежая ветвь остролиста, красиво уложенная кем-то, кто заботился об этом месте. Однако нигде не было и следов не то что опала, но даже самой могилы Метеллы Секунды. Неужели молодая супруга, отвергнутая авгуром, оказалась недостойна семейного склепа?

Нет, этого не может быть, решил Аврелий. Даже в глазах сокрушённых горем матери и тётушки эта гробница семьи Метеллов Изаврик выглядела слишком скромной. Есть намного более почётное место, куда гордая Квинция могла бы поместить прах Метеллы…

Сенатор прошёл по Аппиевой дороге ещё примерно милю. За зиму он обленился, и, чтобы вернуть себе форму, не могло быть ничего лучше бодрящей прогулки в пасмурный день вдоль Регина варум[79] между высокими пиниями и кипарисами.

По правде говоря, растут пинии по обочинам Аппиевой дороги или нет, сенатор так и не заметил, потому что всё время приходилось следить за тем, чтобы на него никто не наехал.

Он не заметил даже величественную гробницу Сципионов и другие выдающиеся надгробия, потому что всё его внимание занимали скрипящие колёса и рога быков, тянувших сотни телег на огромную площадь неподалёку от священной рощи Каменев[80].

Ещё со времён Юлия Цезаря в дневные часы был запрещён проезд по городу телег, запряжённых животными, так что ручные тележки полностью забивали эту главную артерию — Аппиеву дорогу, которая вела в порт Брундизиум, куда приходили суда из провинций.

Даже в центре Рима не наблюдалось подобного столпотворения. Обочины дороги были заполнены ослами, мулами и пешеходами, и в редкие минуты, когда бесконечная череда телег и повозок прерывалась, можно было запросто попасть под копыта Лошадей, лихо сновавших туда и сюда.

Хорошо, что Аврелий успел вскочить на подиум храма бога смеха Ризуса, иначе одно из этих оголтелых четвероногих задавило бы его. Он с трудом перевёл дух и спросил себя, не потому ли Ганнибал, чей поход на Рим прервался именно в этом месте, отказался от намерения завоевать город, что понял — ему ведь придётся потом управлять здесь движением транспорта!

Спустя Некоторое время патриций направился дальше и добрался наконец до гробницы Цецилии Метеллы, невестки Красса. Это оказалась роскошная гробница, наверное, самая внушительная и пышная после Пантеона Августа.

— Не так уж и плохо для горстки голых костей, — сказал сторож, гораздо более разговорчивый и менее опасливый, чем предыдущий. Сенаторская печатка и хорошие чаевые быстро убедили его побыстрее распахнуть двери.

— Только ничего не трогать! — предупредил он, когда патриций входил в огромный конус, где покоился прах знатной дамы. Кто-то позаботился о том, чтобы отвергнутая жена авгура разделила пышное захоронение со своей знаменитой предшественницей, понял Аврелий, склонившись к крохотной доске, вмурованной в пол короткого коридора, ведущего в гробницу.

METELLA, М. METELLIISAURICI F.

CONS. S. METELLI N.

SIT TIBI TERRA LEVIS

«Метелла, дочь Марка Изаврика, внука консула Секста Метелла. Да будет тебе земля пухом», — прочитал Аврелий.

Консул этот, обладатель фасции[81], судя по всему, отец верховной жрицы. А Марк, конечно, её брат, то есть муж Коммианы, павший на Востоке ещё до рождения Примиллы.

Предположение, которое привело его сюда, не казалось ему таким уж сумасшедшим. Секунда, умирая, родила проклятое создание, которое бабушка Коммиана спасает от смерти на свалке и отправляет в надёжное убежище, прежде чем в свою очередь родить мёртвого сына. В доме остаётся пустая люлька, в которой может расти отвергнутая девочка, хвастаясь именем своих предков.

И в этой ситуации опал, который Секунда повесила ей на шею, чтобы потом опознать дитя, больше не нужен, более того, он представляет теперь опасное доказательство настоящей личности новорождённой, доказательство, которое во что бы то ни стало должно исчезнуть. Но Коммиане жаль уничтожать драгоценность любимой дочери, и потому она кладёт её в могилу.

Всё складывается прекрасно, даже слишком, решил Аврелий, взяв горстку семян пшеницы из обетных даров. И вдруг ощутил на ладони зерно покрупнее остальных…

— Эй, ты что делаешь? Воруешь обетные дары? — возмутился сторож, неслышно подойдя к нему сзади.

Ни минуты не задумываясь, сенатор оттолкнул его и со всех ног бросился бежать по длинному и узкому коридору между каменными плитами.

Он был уже в толпе на Аппиевой дороге, как вдруг вспомнил, что неосторожно показал свою печатку хранителю, и тот, конечно же, поспешит донести на него. Глупая, необдуманная и недостойная его, патриция, оплошность. Куда делись его хладнокровие, его эпикурейская невозмутимость, которые не раз позволяли ему не моргнув глазом выходить из куда более серьёзных передряг?

К счастью, речь шла о не слишком тяжёлом проступке: в сущности, забрать похоронное подношение — пустяк для человека, который прежде покушался, и небезуспешно, на добродетель весталки. И что бы ни произошло дальше, теперь опал был у него.