У ночи много секретов

XIX

На другой день около полудня патриций прохаживался взад и вперёд возле круглого храма Весты, где горел вечный огонь, от которого зависела судьба Города. Покровительница домашнего очага гречанка Гестия[78] одно время жила на Олимпе, не принимая участия в великих деяниях, которыми занимались другие боги, но потом торжествующий патриархат изгнал её со своей горы ради мужчины — Диониса.

Совсем по-другому к ней отнеслись в Городе. В храме возле Форума жрицы поддерживали огонь, чтобы он никогда не погас, иначе — и все в это верили! — Рим будет разрушен.

Но в эту минуту намерения Аврелия расходились с традицией религиозного почитания святынь: ему нужно было отважиться войти в храм и сообщить верховной жрице о своём открытии.

Все утверждают, и нередко совершенно искренне верят, будто хотят следовать правде, рассуждал патриций, но на самом деле люди ищут только одну правду — свою собственную, которую они согласны принять. Квинция наняла его для того, чтобы он нашёл не наследника, а молодого героя, который, по её мысли, должен восстановить доброе имя и честь семьи Метеллы Изаврик.

Итоги расследования сенатора уводили, однако, совсем в другую сторону, и если не понравятся верховной жрице, то, желая отомстить ему, она может предъявить всему миру кусок ткани — свидетельство богохульства. Если, конечно, уже не поделилась этой тайной с Помпонией и настолько поразила матрону, что та пожелала раньше времени покинуть его дом на Виминальском холме…

Ещё раз взглянув на небольшой круглый храм, Аврелий постучал в дверь.

В портик патриция впустила и проводила дальше Юнилла, которая встретила его на сей раз спокойно, без вражды и надменности. Более того, скорее могло даже показаться, будто между ними возникло некое тайное взаимопонимание. На этот раз её ноги были надёжно прикрыты, но девушка одарила гостя коварной улыбкой, словно зная, что он без труда вспомнит, что видел прежде.

— Наконец-то! — воскликнула верховная жрица в явном нетерпении, увидев, что он задержался во дворе. — Так ты нашёл его?

— Думаю, что нашёл, — подтвердил сенатор, и всё время, пока подробно излагал свои предположения, Квинция не произнесла ни слова.

— Девочка? И, по-твоему, это Метелла Примилла? — с презрением прошептала она наконец. — Этого не может быть!

В её голосе сквозило отнюдь не простое разочарование. Все долгие годы ожидания и ненависти верховная жрица была глубоко убеждена, что наследник, способный заявить о своих правах на имя и состояние Катулла, юноша. Она ни на минуту не допускала иного, столь же возможного поворота событий…

— Ты в самом деле не считаешь, что твоя невестка могла послать кого-то вслед за Марнией, которой приказали выбросить ребёнка на свалку, чтобы в последний момент спасти девочку и доверить какой-нибудь рабыне? — спросил сенатор.

— Нет, не могу такого исключить. Я понимаю, к чему ты клонишь, Публий Аврелий. Если дочь Секунды выжила, а Коммиана вскоре после этого родила мёртвого ребёнка, то могло появиться искушение подменить его живым. Такая волнующая и драматичная история хороша для театрального спектакля, но ведь нет ничего, совершенно ничего, что подтверждало бы её.

— Даже опал?

— Прекрасно помню этот камень. Секунда получила его в подарок на свой восьмой день рождения и особенно ценила, больше всех других украшений. Но Примилла никогда не носила его!

— Она и сама говорит, что у неё нет никакого опала.

— Откуда ты знаешь? — удивилась верховная жрица.

Сенатор замялся, почувствовав укор совести.

— Она спряталась в моём доме, испугавшись угроз, написанных возле её дверей, — признался он с самым невинным видом.

— Проклятые Катуллы! Ещё и так её донимают! — рассердилась верховная жрица, не в силах скрыть ненависть к враждебной семье. — Знай же, что я не одобряю присутствие моей племянницы в твоём доме, даже при том, что там, слава богам, сейчас живёт матрона Помпония. У неё, конечно, есть свои причуды, но она — женщина, а значит, сможет проследить за соблюдением приличий… Потому что речь идёт только об этом, не так ли? Ты ведь никогда не посмел бы…

— Никогда, никогда в жизни! — поспешил заверить Аврелий.

— Но всё равно Примилле нужно покинуть твоё жилище. Лучше всего было бы попросить убежища в Доме весталок, но эта упрямица так боится, что её упекут туда… Опасается даже близко подойти к храму, — подтвердила Квинция, и патриций готов был поклясться, что за её хмурым взглядом прятались хорошо скрываемые добрые чувства.

Может быть, Квинция вовсе и не такая гарпия, какой всем представлялась, решил он, а просто несчастная женщина, которой выпало слишком много тягот и неприятностей: собственная отталкивающая внешность, гибель всей семьи, ребёнок, которого пришлось растить в одиночку, и только потом столь желанный уход к весталкам. Всё это немалые испытания для женщины, которая добровольно отказалась выносить ребёнка в собственном чреве.

— Я сделал всё, что было в моих силах, но моё расследование ни к чему не привело, — заключил Аврелий, едва ли не с радостью признавая свою неудачу, лишь бы поскорее уйти.

— Минутку… — нахмурившись, проговорила верховная жрица в некотором сомнении. — Я кое-что припоминаю…

Квинция явно с трудом расставалась со своей мечтой. Поняв, видимо, что ожидаемый мститель никогда не появится, ей оставалось лишь одно — признать это вслух…

— Моя невестка родила на месяц раньше срока. Боль от преждевременных родов отняла у неё все силы, к тому же она оказалась в этот момент одна, неподготовленная к этому тяжёлому испытанию. И когда я пришла к ней, всё уже было кончено. Какая-то старая кормилица отмывала стул и пол от крови, в углу валялась куча грязных полотенец. А она лежала на кровати рядом с девочкой, уже вымытой и завёрнутой в белоснежную ткань. «Это последняя из семьи Метеллов Изаврик! — сказала она, передавая мне ребёнка. — Ночь я не переживу». Тогда я не могла поверить, что малышка, появившаяся на свет раньше срока, выкарабкается! Я долго рассматривала её: лицо оказалось совсем не морщинистое, как обычно у новорождённых, словно ей не пришлось делать никаких усилий, чтобы выбраться на свет… Потом я осмотрела ручки. Крохотные, конечно, но уже с ногтями… — вдруг проговорила Квинция. — Тогда я не обратила на это внимания, у меня совсем не было опыта общения с младенцами. Но я знала, что у недоношенных не бывает ногтей… И это могло означать…

— Что Метелла Примилла родилась в должное время, и когда ты увидела её, ей был уже месяц. В таком случае моя догадка не так уж невероятна! — радостно воскликнул Аврелий. — Но куда делся опал?

— В домусе на Палатинском холме его точно нет, я знаю там каждый угол, — исключила Квинция. Но думаю, что Коммиана всё же сохранила бы эту драгоценность, которую так любила её дочь.

— Без этого камня нам просто не о чем говорить. Не только невозможно что-либо доказать, но будет глупо даже заикаться на эту тему, настолько удивительной выглядит эта история, — сказал Аврелий.

— Какое это теперь имеет значение? Даже будь у нас неоспоримые доказательства, никто никогда не признал бы Примиллу наследницей авгура.

— Но ведь ты надеялась на это, не так ли? — спросил сенатор.

— Нет. И хотя твоё заключение разбивает мне сердце, вижу, что ты хорошо поработал, а значит, должен получить обещанное вознаграждение, — заявила верховная жрица, едва ли не извиняясь. — Поэтому я верну тебе тот кусок ткани, что был оторван у соблазнителя Нумидии.

Патриций, хоть и понимал, что не заслуживает такого доверия, не стал возражать, глядя, как верховная жрица достаёт из шкафа небольшую шкатулку, в которой хранила компрометирующий предмет.

— Боги! А где же он? — в изумлении воскликнула потрясённая верховная жрица.