У ночи много секретов

XXX

Рядом с храмом Весты, где горел вечный огонь, тьма казалась ещё страшнее, чем где-либо, потому что на резном портике колыхались зловещие тени.

Ещё в начале дней, когда Город состоял всего лишь из нескольких ограждённых хижин, логова бандитов и разбойников, этот огонь служил очагом царского дома и охранялся его дочерями.

Потом дочери первых римских царей уступили жрицам заботу о поддержании общего дома, который теперь уже протянулся от одного края мира до другого. Но ритуал, с помощью которого весталки сохраняли огонь в жаровне или набирали воду в источнике Юнтуры[95] для жертвенной пищи, оставался всё тем же, что и в стародавние времена.

Ими руководила Первая женщина Рима, которой кланялся даже сам император.

И теперь перед ней стоял сенатор Стаций.

— Почему тебе понадобилось видеть меня среди ночи? — спросила Квинция Изаврик.

— У ночи много секретов; — ответил Аврелий. — Ночью родила Секунда. Ночью её ребёнка выбросили на свалку. Ночью его подобрали и спасли.

— Моя невестка сделала всё как нельзя лучше, положив Примиллу в колыбель вместо своего ребёнка. Теперь девушка получит наконец то, что ей полагается, по крайней мере столько, сколько нужно, чтобы заключить достойный брак.

— Нет, Изаврик, правда куда сложнее. Свадьба Примиллы — это лишь результат более обширного, детально разработанного плана. Преступного плана.

— О каком преступлении ты говоришь, Аврелий? — крайне удивилась верховная жрица. — Ты прекрасно знаешь, что авгур сам выбросился из храма Лысой Венеры.

— Ему помогли призраки прошлого, это так. Но этих призраков вызвала ты.

— Не понимаю твои тёмные намёки, Аврелий. Теперь всё в порядке, и это твоя заслуга, потому что ты сумел найти наследника благодаря своему блестящему расследованию.

— Оно нисколько не блестящее, Квинция, я всего лишь сделал то, в чём нуждалась ты и что так старательно подготовила и направила, словно крестьянка, которая знает, куда сыпать корм, чтобы куры вышли на гумно.

Верховная жрица ошеломлённо молчала, и на её некрасивом лице отражались самые противоречивые чувства — удивление, нетерпение, гнев и страх.

— Ты задумала отомстить, ещё когда Катулл отверг твою племянницу Секунду, — продолжал Аврелий. — Ты знала, что бедняжка невиновна, но не могла спасти её, не раскрыв при этом своего собственного позора. Тебя тоже зовут Метелла, ты тоже женщина, и тебе хорошо знакомы все чувства и волнения, какие испытывают женщины…

— Невероятно, что ты говоришь мне об этом, — грустно усмехнулась Квинция. — Многие годы никто никогда не напоминал мне о том, что я — женщина и способна чувствовать. Квинция — страшила, Квинция — гарпия, Квинция — весталка, Квинция — старуха…

— Старыми не рождаются, — прошептал сенатор, пытаясь при этом представить толстый крупный нос и сдвинутые брови на лице девочки, мечтающей надеть головной убор весталки, чтобы избавиться от вульгарных шуток сверстников, ни один из которых, она не сомневалась, никогда не предложит ей даже цветка. — Casta quam nemo rogavit — непорочная женщина — это та, которая никому не нужна, говорил Овидий. Ты тоже была юной, и у тебя тоже билось сердце, и тем сильнее билось, чем непривычнее это было для тебя. Ты затрепетала от волнения, когда какой-то мужчина впервые посмотрел на тебя как на женщину. Ни осторожность, ни самообладание не помогли затуманить этот взгляд и забыть его: тревога, мучение, страх — всё исчезло…

Верховная жрица закрыла лицо руками, не в силах возразить. Прошло двадцать лет, но она всё ещё испытывала стыд из-за того давнего замешательства. Даже пламя Весты, оберегаемое с такой любовью, не смогло стереть эти воспоминания.

— Это был раб, но ты влюбилась в него. Вы переписывались, ты предложила — или согласилась — тайно встретиться с ним. Я уверен, что никто из вас не решился на что-либо большее, кроме улыбки и прикосновения к руке. Ничего страшного, но не для тебя, Метеллы Изаврик, аристократки, которой суждено было стать жрицей.

— Думаешь, я не посмела, да? — прошептала она с гордостью. — Нет, это он отступил!

— Когда Фацет нашёл записку и решил, что её написала Секунда, ты не возразила. Понадеялась, конечно, что Катулл не рискнёт устраивать скандал. Или, может быть, позднее пыталась оправдать его жену, но он не поверил тебе, думая, что ты лжёшь, чтобы спасти её раба. Между тем, его распяли…

— Умер, потому что посмотрел на меня, умер, потому что я не отвела взгляда… — прошептала верховная жрица, прежде чем возразить с новым пылом: — Авгур слушать меня не захотел. Аппий и Корнелия уже сговорились и, словно яд, постоянно вливали ему в уши разные коварные намёки, делали какие-то приводившие в смущение замечания, прерывали фразы на полуслове, шептали что-то двусмысленное. Потом привлекли к делу служанку. Не знаю, заплатили ей или нет, убедили по-хорошему или пригрозили наказанием, только в конце концов она подтвердила их версию. И лишь с годами, после бесконечных огорчений, какие доставляли ему сыновья, у Катулла начали возникать сомнения: его стали тревожить глаза Мамерка, сильно походившие на глаза его первой жены Эмилии. Тогда он разыскал меня и попросил показать ему, пусть с опозданием, доказательства того, о чём два десятилетия тому назад и слышать не хотел.

— Когда он заговорил о наследнике? — спросил Аврелий.

— Он долго молчал, прежде чем спросил, существует ли какая-то, пусть призрачная, надежда, что сын Секунды выжил. И на другой день вечером покончил с собой, оставив это странное завещание, которое мы вскрыли вместе с тобой.

— Завещание, которое продиктовала ему ты! — уверенно произнёс патриций.

— Ты хочешь сказать, что я, человек, которому Катулл доверял меньше всех на свете, вынудила его лишить наследства своих сыновей? — побледнела верховная жрица.

— Я не хочу этого сказать — я утверждаю это! Чтобы произошло такое, должны были бы рухнуть все ценности, в какие он верил: авторитет, власть, честь, уважение и преданность сыновей. Так сломать человека — дело весьма нелёгкое и безжалостное. Тебе удалось это великолепно. Ты ведь умна, Квинция, намного умнее него.

— И как же я, по-твоему, это сделала?

— Ты поделилась с ним подозрением, которое таила все эти годы, и перевернула его обвинения в незаконности, которые он сам вынес своему последнему ребёнку. Незаконнорождённый сын у него действительно был, но не тот, которого родила Секунда, а Мамерк — сын Корнелии от её любовника! И потом ты уверила Катулла, что его наследник жив, но прежде чем он увидит его, потребовала, чтобы он переписал на него всё своё состояние, — невозмутимо продолжал сенатор. — Катулл согласился, оставив, разумеется, за собой право снова поменять завещание, как только посчитает нужным. Но на это у него уже не хватило времени. И тут тебе понадобился посредник, который не питал бы излишнего интереса к семье Метеллов Изаврик и даже к семье Катулла, человек достаточно пытливый и беспристрастный, готовый столкнуться с неприятностями, которым движут только его собственные мотивы: гордость, желание поиграть с опасностью и прежде всего любопытство. Поэтому ты убедила Катулла выбрать в качестве исполнителя завещания меня.

— Как я могла таким образом принудить его переписать завещание, если сама ничего не знала о девочке, пока ты не начал расследование? — горячо возразила верховная жрица.

— Ты хотела, чтобы я поверил именно в это, Квинция.

— А разве не твоё лишь собственное длительное расследование помогло тебе выйти на Примиллу?

— Это ты привела меня к ней, шаг за шагом, я следовал по твоей дороге. Казалось, почти невозможно отыскать Марнию, исчезнувшую давным-давно и к тому же поменявшую имя. Но чудо произошло, и, надо же, благодаря розыскам твоей ученицы Юниллы, которую ты сама послала к гадалке в надежде, что я прослежу за ней. И Марния очень ловко изображала, будто чистосердечно признаётся, а на самом деле передала именно то, что ты приказала ей, то есть что наследник — девочка и что опознавательным знаком служит опал. Ты опять же всё подстроила, и если бы я сам не пришёл в гробницу Цецилии Метеллы, ты позаботилась бы и о том, чтобы направить меня в нужном направлении. Всё складывалось просто идеально!

Верховная жрица спокойно Выдержала его взгляд с таким видом, будто всё это не имеет к ней никакого отношения.

— Я долго размышлял, стараясь понять, как же на самом деле обстоят дела. Мне не хотелось признавать, что меня обманули, и я отказывался верить, что ты использовала служанку, обвинившую твою сестру.

— Но я понятия не имела, каким образом Секунда сделала свою дочь узнаваемой!

— Лжёшь, Квинция! Опал — твоё изобретение, как и спасение девочки твоей невесткой Коммианой, которая никогда не рожала мёртвого ребёнка, а родила на самом деле Примиллу. Ты сделала так, что её приняли за потерянную дочь авгура, рассыпав на моём пути разные ложные приметы и доказательства. Ты была очень хитра, особенно когда рассказывала о ногтях младенцев, это тебе подсказал опыт с Мамерком, который тоже родился незаконнорождённым и недоношенным…

— Это всё выдумки! — попыталась возразить Квинция, но голос её звучал так же, как звенит фальшивая монета, когда меняла бросает её на мраморный прилавок.

— Ты сразу же узнала опознавательный знак, который Секунда надела на сына. Несчастная роженица была одна, обессиленная после трудных родов, измученная лихорадкой и понимала, что любую ценную вещь, оставленную на ребёнке, сразу же отнимут. Она не могла дотянуться до сейфа, чтобы поискать в нём какую-нибудь драгоценность, и тогда она повесила на шею новорождённого единственный лёгкий предмет, который оказался при ней, к тому же с отверстием для верёвочки…

— Какой? — равнодушно спросила Квинция.

— Дело было в декабре, когда из-за холодов редко давались театральные представления, они проходили только в закрытом театре, — сказал сенатор, доставая из туники старую, двадцатилетней давности входную табличку, которую снял с ошейника Цербера. — Эта табличка — билет на спектакль «Лисистрата» Аристофана с Кревзом в главной роли. Актёр давно скончался, и согласно дневнику Порция Коммиана эта комедия ставилась как раз два десятилетия тому назад, за месяц до его смерти. Возможно ты и сама, очень любившая театр, позаботилась заранее приобрести этот билет, оставшийся неиспользованным. По этой табличке, которую ты носила на шее до того, как подарила псу, ты и определила брошенного сына Секунды — Барбулу, который приходил за милостыней в столовую весталок, где ему давали остатки еды. Ты подкармливала его, давала тёплую одежду, но остерегалась признать его публично: нищий, несчастный безумец с рассечённой губой и шрамом на ухе, которым Каллипп помечал всех своих рабов как собственность. Он не был тем наследником, на которого ты рассчитывала. Не молодой герой, способный вернуть доброе имя роду Метеллов Изаврик. Но это не давало тебе права убивать его!

— В чём ты обвиняешь меня, Публий Аврелий?

— Барбула умер, как только тебе удалось убедить нас, что Примилла — дочь авгура. Он не нужен был тебе больше. Ты уже отомстила, получив удовольствие, когда показала его отцу.

— Нет ни единого доказательства, подтверждающего твои слова! — воскликнула весталка.

— Ты знаешь, что это известно мне, и этого вполне достаточно. Ты привела его в храм Лысой Венеры, он совсем рядом с Домом весталок. Ты пришла туда, переодевшись простой горожанкой, чтобы никто не узнал тебя. Катулл был очень суеверным человеком и, конечно, составил для себя предсказание по полёту птиц по поводу этой встречи, а они всегда предвещают именно то, чего мы ждём. Так что авгур, преисполненный надежд, пришёл на ночную встречу на подиум храма, куда ты обещала ему привести сына. Барбула в самом деле ожидал тебя там с чёрным псом… Продолжишь сама?

Верховная жрица покачала головой.

— Вот ты стоишь перед своим старым врагом и держишь — он уже вручил тебе — завещание, написанное его рукой, и он ожидает увидеть сына, которого двадцать лет считал мёртвым. Барбула молча стоит за колонной, но пёс узнаёт его запах и начинает выть. Это был протяжный звериный вой, как засвидетельствуют потом двое пьяниц… И тогда ты начинаешь мучить Катулла, стараешься вызвать у него угрызения совести, дразнишь его, разочаровываешь, провоцируешь. Наконец выводишь Барбулу и смеёшься ему в лицо, с коварной радостью показываешь, что он сделал со своим сыном. Охваченный ужасом, Катулл отступает… или, может быть, это ты толкнула его?

— Это сделал пёс! — в отчаянии вскричала весталка. — Чёрный, как ночь, он зарычал на него, и этот суеверный болван принял его за Цербера, явившегося из царства мёртвых, чтобы наказать за трагическую ошибку. Он вскричал, что явилась Геката, что боги Аида пришли за ним, в ужасе вскочил на парапет и, когда пёс хотел накинуться на него, бросился вниз!

— Ты отомстила, и теперь Барбула, вернее Марк Метелл Изаврик — младший, стал не нужен тебе. Я понял бы, если бы ты убила Катулла, не его!

— Это был акт милосердия! — попыталась убедить себя весталка. Маленькие, глубоко сидящие глаза её затуманились слезами. — Боги были жестоки с последним потомком семьи Изаврик: они отказали ему в славном имени, лишили семейного тепла, нормального облика, а также, к счастью, и разума, способного в полной мере осознать свои несчастья.

— Бессмертные тут ни при чём, Квинция. Виноваты вы оба — ты и Катулл!

— Судьба привела авгуру чёрного пса, чтобы он понял, что собой представляет он сам и наше преступление. Он не ошибся, это на самом деле был Цербер из мрачного Эреба: он отнял у Катулла жизнь, теперь отнимет и у меня…

Аврелий поостерёгся возражать, хотя и понимал, что «адский пёс» спокойно сидит в это время у ног хромой Помпонии, кормящей его лакомыми кусочками и гладящей за ушами, с которых свисают две крупные серые жемчужины.

— Ты победила, Квинция. Примилла не получит, наверное, всё наследство, но Мамерк готов отстегнуть ей достаточно для того, чтобы устроить большую свадьбу Или, ещё лучше, самому жениться на ней. Гай Курий Катулл, твой старый недруг, скончался в страданиях. Недостаёт только финала представления: наказания убийцы, который поднял руку на свою собственную плоть и кровь…

— Это моя сцена, сенатор. Не может быть хорошей трагедии без верного финала. Acta est fabula — спектакль окончен, — заключила Квинция, и ей не понадобилось добавлять больше ничего: она — Метелла Изаврик, верховная жрица, римлянка.

— Так что весь Сенат умоляет тебя остаться… — проворчал на другой день Кастор в домусе на Виминальском холме. — Не обошлось здесь и без вмешательства Клавдия Цезаря. Там стоят печати всех отцов-основателей, включая семью Эмилиев, того самого Лентуллия, чью жену ты навещаешь всякий раз, когда он уезжает из Рима, и даже отца Корнелии Пульхры… Очевидно, они решили не обращать внимания на твою неудачу в истории со светильниками, более того, похоже, закон этот будет вскоре отозван. Теперь появился новый морализаторский запрос, касающийся изображения омерзительного соития Пана и козы…

— Мне очень хотелось бы знать, кто продолжал изготовлять эти светильники после запрета, — ответил Публий Аверелий с наигранной наивностью в голосе. — Странно, однако, что Парис, обычно такой старательный, не отыскал мастерскую, ответственную за это нарушение, тем более что прибегал к твоей добровольной и бескорыстной помощи…

Секретарь засвистел в ответ с равнодушным видом, стараясь направить разговор в другую сторону.

— Да потому что, если бы кому-то удалось разогнать конкурентов и остаться единственным поставщиком на рынке такого редкого, а потому дорогого товара, он заработал бы кучу денег, — продолжал Аврелий, не меняя темы. — Представляешь, вот такая модель, как эта, которая прежде стоила несколько ассов, теперь оценивается в целых двадцать сестерциев! — воскликнул он, показывая один из светильников, который нашёл на своей вилле на Яникулийском холме. — Ты давно был в моей загородной резиденции, Кастор?

— Хозяин, я уже давно думаю, что было бы несправедливо лишать квиритов радостей искусства из-за каких-то моралистических отрыжек управляющего, — защитился слуга.

— Негодяй! — гневно вскричал патриций.

— Ты должен был бы поблагодарить меня, хозяин. Ведь именно пока ты ходил по гончарным мастерским, ты нашёл ключ к загадке, который позволил тебе разоблачить фальшивомонетчиков, — ответил александриец.

— Непочтительный и беспринципный сенатор Стаций, вынужденный преследовать бедных гончаров, словно последний из сексофобов! Я не потерплю, чтобы ты облапошивал меня таким образом ради своих грязных дел. Идея отправиться в Киликию не так уж плоха, и я советую тебе заказать место на первом же судне, как только закончится зимний перерыв в навигации!

— В Киликии сильный ветер, поэтому я захвачу с собой вот этот шарфик… — согласился Кастор, доставая из туники кусок ткани с вышитой на ней обнажённой женщиной на поле боя.

«Галлиана в Витербо!» — побледнел Аврелий. Так вот где оказалось доказательство его отношений с Нумидией, исчезнувшее из шкафа верховной жрицы!

— Когда ты велел мне понаблюдать за молодой весталкой Юниллой, я не остановился на доме гадалки, а продолжал следить за ней, полагая, что девушка, которая всё время сидит в четырёх стенах, оберегая огонь и готовя жертвенную пищу, воспользуется случаем и позволит себе немного свободы. И в самом деле, я застал её за нежной беседой с юношей, то есть в ситуации недопустимой для девственницы, посвятившей себя богине Весте. К счастью, она быстро поняла, что у меня нет дурных намерений и, чтобы сохранить её секрет, достаточно добыть мне кусочек ткани, причём сделать это совсем нетрудно…

Сенатор вспомнил красивые ноги, которые как бы случайно обнажила, приподняв тунику, высокомерная Юнилла в тот день, когда потребовала его пропустить её вперёд.

— Я думаю вернуть ей этот маленький заклад, Кастор. Что бы ты сказал об обмене его на ссылку в Киликию?

— Прибавь к моему вознаграждению ровно столько, сколько дал бы мне Коммиан, если бы ты не убил его у меня на глазах, и дело сделано! — согласился александриец, протягивая ему ткань.

Юнилла была очень, просто очень хороша, думал тем временем сенатор. Сколько лет прошло с тех пор, когда он перебирался через стену в Дом весталок, отправляясь на любовное свидание? Может быть, скоро у него уже не хватит ловкости делать это, и говорят к тому же, что весталки стали слишком беспринципными, так что больше нет никакой радости соблазнять их.

— Ладно, Кастор, приготовь голубой шерстяной плащ, скромного цвета далматику, несколько красивых пряжек и, разумеется, перстень с рубином… Отправлюсь в Дом весталок, чтобы выразить соболезнование по поводу печальной кончины верховной жрицы.

— Жаль, что Квинция умерла на другой день после свадьбы Примиллы. Из-за приступа эпилепсии… Говорят, никто даже не знал, что она страдала этой священной болезнью. Любопытно, если учесть, что существуют некоторые яды, способные…

— Верховная жрица богини Весты всегда умела помочь Судьбе, — прервал его Аврелий, открывая дверь.

За нею его ждал Рим.