У ночи много секретов

IV

На следующий день, расположившись в библиотеке на ложе возле горящей жаровни, Публий Аврелий излагал друзьям непростую задачу.

— Брошенный ребёнок? Мало кто из них выживает! — заметил Кастор, смешивая горячее и пряное вино, которое вместе с жаровнями и гипокаустом помогало согреться суровой зимней порой.

Секретарь непринуждённо держался с гостями, словно тоже был в числе приглашённых. Совместное участие во многих делах, связывающие его с сенатором доверительные отношения, а также почти полное отсутствие подобострастия ставили александрийца в совершенно особое положение, из которого он извлекал немало преимуществ, и первым в их числе была возможность приложиться к амфоре хозяина.

— Некоторых из этих несчастных детей подбирают и вскармливают козьим молоком торговцы рабами, надеясь получить от их перепродажи доход, как только они будут в состоянии работать, — уточнил Аврелий.

— Вам не кажется странным, что Курий Катулл вспомнил о ребёнке только перед самой смертью? — спросила, нахмурившись, Помпония.

— Римский закон позволяет отцу заявить нрава на отвергнутого ребёнка при возмещении расходов тому, кто его вырастил, — возразил Сервилий.

— Ужасный закон! — возмутилась Помпония. — Если человек настолько безжалостен, что способен бросить беспомощное существо, он должен быть лишён всех прав! Я рада, что авгур покончил с собой, освободив таким образом мир от своего постыдного присутствия!

— Жена моя, ты забываешь, что наш любимый император изгнал непризнанную дочь Ургуланиллы[22], своей первой супруги? — осторожно напомнил Сервилий.

— Но мы же все знаем, что это был спектакль! — с волнением в голосе возразила Помпония. — Девочка росла под чужим именем и стала такой же высокой и сильной, как мать, имя которой не случайно созвучно имени могучего Геркулеса[23].

Аврелий не останавливал матрону, из уст которой слова лились подобно бурному потоку. Невероятная осведомлённость Помпонии во всём, что касалось сплетен, скандалов и слухов, всегда была очень полезна при расследовании преступлений, и в этот раз он тоже рассчитывал получить от своей необычайно сведущей подруги больше, чем узнал бы, если бы целыми днями ходил по городу с бесполезными и утомительными расспросами.

Помпония, конечно, знала о Катуллах всё — от точного количества сестерций в сундуках до того, каким образом служанки завязывают хозяину дома набедренную повязку.

— Авгур был плебеем, но из старинной семьи — эта тщеславная публика всегда старается выгодно породниться, чтобы подняться ещё выше. Не случайно первой женой Катулла была Эмилия из семьи Скаури, хрупкая, изящная женщина, которая незадолго до смерти после бесконечных выкидышей всё же родила ему первенца — Аппия. Теперь ему должно быть уже около сорока, в молодости он был членом магистратуры, контролировавшей монетный двор, потом ведал строительством дорог, но, в конце концов, так и не достиг особых высот…

— Ближе к делу, Помпония! — поторопил её муж.

— Второго сына — Мамерка, родила знаменитая Корнелия Пульхра, которая до восхождения Мессалины считалась самой прекрасной женщиной в Риме. Поэты воспевали её красоту и даже сравнивали с Венерой-Афродитой, но я лично считаю, что они сильно преувеличили. Груди у неё практически не видны, а ягодицы меньше пары варёных яиц. Не говоря уже о том, что время не щадит и её, как бы она ни ухищрялась, чтобы это скрыть. Я часто встречаю её в термах и уверяю вас, что она выглядит на все свои тридцать восемь, — заверила матрона с той строгостью, какую проявляла обычно в отношении соперниц. — Кроме того, — продолжала она, — конечно же, не её внешность привлекла Курия. Он готов был жениться на любой страхолюдине, лишь бы породниться с семьёй Корнелии. Понятно, что такой брак длился недолго.

— А Метелла Секунда, отвергнутая жена? — спросил сенатор,

— Имей терпение, сейчас и до неё доберусь! — потребовала Помпония, любившая излагать всё во всех подробностях. — Катуллу хотелось укрепить связь со всеми самыми известными семьями Рима. Поэтому после развода с Корнелией Пульхрой он сразу женился на юной Метелле Секунде, Это было нежное создание, неспособное ни возражать, ни лгать, ни тем более делать что-либо недозволенное; поэтому никто не поверил авгуру, когда он обвинил её в супружеской измене…

— Но в таком случае… — заговорил сенатор.

— Закон на его стороне, а у бедняжки не было, к сожалению, ни отца, ни брата, чтобы защитить её. Из всей семьи остались только две женщины: мать, которая вскоре умерла, и тётушка, Квинция Изаврик, которая стала теперь верховной жрицей храма Весты. Таким образом, это чудовище, Катулл, избавился от новорождённого, объявив его незаконным. И позволь мне сказать, Аврелий, что это его теперешнее, запоздалое признание сына нисколько меня не впечатляет.

— Может, он покончил с собой из-за угрызений совести, ведь он фактически приговорил ребёнка к смерти, — предположил Сервилий. — Если, конечно, он не выжил…

Помпония покачала головой:

— Метелла родила его в конце декабря, а в это время года почти невероятно, чтобы младенец выжил, проведя ночь под открытым небом на свалке.

— В таком случае, Аврелий, советую отказаться от этого дела, — сказал Сервилий. — Речь идёт о деле, которое с самого начала обречено на провал: за поиски наследника обе могущественные семьи смертельно возненавидят тебя. И даже если тебе удастся каким-то чудом найти его, в Курии отнесутся к нему крайне враждебно.

— Нет никакой нужды убеждать меня, потому что я пришёл к такому же выводу. Завтра отправлюсь к верховной жрице и откажусь от этого дела, — сказал сенатор, позабыв, что никакие решения смертных ничего не стоят, если противоречат желаниям Судьбы.

На другой день, несмотря на холодную зимнюю погоду, на улицах Рима было полно народу — расхваливающие свои товары лавочники, рабы, отлынивающие от своих обязанностей, попрошайки, но больше всего было ревностных клиентов[24], тем более многочисленных, чем более важной была социальная и политическая роль патрона, которого они сопровождали.

Ни один аристократ, как бы ни был стеснён в средствах, не счёл бы приличным появиться на публике без сопровождения по крайней мере пары клиентов и нескольких слуг. А совсем бедные горожане, у кого имелся лишь один раб, зачастую относились к нему весьма сурово — оскорбляли и даже били, желая показать, что и они могут кем-то повелевать.

Будучи сенатором, Публий Аврелий, выходя из дома, должен был каждый раз окружать себя по крайней мере полусотней людей. Но он предпочитал ходить по городу инкогнито, надолго задерживаясь то в мастерской переписчиков на улице Аргилетум, где рассматривал книги, выставленные на продажу, то на рынке, переходя от лотка к лотку вместе с хозяйками, пробовавшими товар.

В то утро Аврелий пришёл на Форум, где в просторных плащах и тяжёлых шерстяных накидках прогуливались квириты[25]. Они бродили здесь тем дольше, чем менее привлекательным было их собственное жильё, лишённое отопления, где стоял такой же холод, как на улице. Так не лучше ли, рассуждали они, всем вместе дожидаться открытия терм, где все — богатые и бедные, свободные граждане и рабы — радовались бесплатной горячей воде.

Несмотря на плохую погоду, сенатор пребывал в отличном настроении. Широко шагая, он пересёк площадь Комиций, прошёл к Рострам и возле статуи Гая Тарация купил горстку варёных каштанов у предприимчивого горца, спустившегося с пастбища с маленькой печкой, чтобы пополнить свой тощий кошелёк доходом от небольшой торговли, к тому же свободной от налогов.

Аврелий хотел было продолжать путь к Дому весталок, но когда подошёл к храму Диоскуров, двое бедно одетых плебеев остановились перед ним, преградив путь.

— Сенатор Стаций, вот уже много дней мы ищем тебя! — громко вскричали они, одновременно жестами призывая приятелей, стоявших у алтаря божественного Юлия.

Патриций застонал, узнав некоторых дармоедов, имевших привычку ежедневно приветствовать его. Эта утренняя церемония, когда клиент выражал уважение своему патрону и получал взамен епортулу — сумку с продуктами или деньги, так нравилась богатым римлянам, что они даже домусы свои строили с обширнейшими атриумами, чтобы в них поместилось побольше просителей.

Публий Аврелий, напротив, не любил этот ежедневный спектакль и, вызывая крайнее возмущение «доброжелателей», нередко вместо себя отправлял к ним Париса.

— Нехорошо, когда достопочтенный сенатор, член курии ходит один, словно последний нищий, — заметил один из клиентов, которого сенатор унаследовал от своей семьи вместе с банками и латифундиями. — Мы будем прокладывать тебе дорогу!

Словно по сигналу, все клиенты тотчас сгрудились вокруг сенатора: кто сдувал пыль с его туники, кто аплодировал ему, кто как-то иначе проявлял свою чрезмерную угодливость. И каждый ожидал богатого подарка, который вознаградил бы за такую заботу. А поскольку Аврелий был известен своей щедростью, толпа всё росла, так что, когда начало кортежа добралось наконец до Дома весталок, конец его ещё находился у базилики Эмилии.

Аврелий в растерянности оглядел внушительное здание Дома весталок и увидел в окне верховную жрицу, которая, наблюдая сверху за его роскошным прибытием, смотрела пристально и отнюдь не одобрительно.

Сенатор не спеша, без особой торжественности миновал колонны, едва взглянув на статуи древних весталок, отражавшиеся в бассейне. Беспокоясь о том, как верховная жрица отнесётся к его отказу, он даже не сразу увидел девушку в белом головном уборе, неожиданно оказавшуюся перед ним.

— Уступи дорогу! — высокомерно потребовала она, остановившись. В курии куча сенаторов, но судьба Рима зависит от весталок!

— Мой поклон безгрешной жрице! — воскликнул патриций и посторонился, пропуская девушку спина прямая, нос задран кверху и так увлечена своей высокой миссией, что даже не замечает, как на её одежде сзади образовалась складка, отчего неприлично, хотя и приятно для мужского глаза, задрался край туники.

— Твои ножки — услада для взора, божественная весталка, но я не хотел бы, чтобы их нагота отрицательно сказалась на славной судьбе отечества, — рассмеялся Аврелий.

Девушка покраснела, как рак из Искии, и поспешила поправить одежду, бросив на сенатора такой же взгляд, каким посмотрела бы на выстрел жука-навозника.

— Я заметила, что Юнилла потребовала уступить ей дорогу, — заметила Квинция Изаврик, проводя Публия Аврелия в свой кабинет. — Хорошо, что весталки сознают свой высокий сан, который ставит их выше всех женщин в Городе, в том числе императрицы. Дочь Юния, однако, чересчур придирчива. С тех пор, когда ещё ребёнком её привели сюда в храм, Юнилла никогда не скрывала своих амбиций: оба её родителя — потомственные аристократы, поэтому рано или поздно она может стать верховной жрицей. Нашей общине нанесли тяжёлый удар, когда и плебеям разрешили посвящать себя богине, и я даже не представляю, что будет, если, как поговаривают, откроют двери даже дочерям вольноотпущенников…

Но еле заметная улыбка, которую позволила себе верховная жрица при мысли о преемнице, пропала, как только сенатор сообщил ей о своём решении.

— То есть как это отказываешься? — возмутилась Квинция. — Это завещание свидетельствует о том, что Курий, пусть и с опозданием на многие годы, признал сына Метеллы Секунды, сняв с моей племянницы ложные обвинения, которыми запятнал её. Разве ты не чувствуешь себя обязанным восстановить честь знатной порядочной женщины после того, как её опорочили?

— С каких это пор чистые уши весталок уделяют внимание сплетням? В этих священных стенах не должна звучать глупая болтовня служанок, — ответил сенатор, притворившись изумлённым, но его ирония, казалось, напрочь была недоступна пониманию верховной жрицы.

От выброса желчи щёки её сделались бледно-зелёными, почти серыми. Весьма недовольная, Квинция Изаврик сглотнула несколько раз, но всё же воздержалась от резкого ответа: когда необходима помощь, приходится терпеть, даже если ты второй по важности религиозный авторитет в Городе…

— Мне нелегко это говорить, Публий Аврелий, но я снова прошу тебя: займись этим делом. Найди наследника!

— Сын твоей племянницы Метеллы наверняка мёртв, — возразил патриций. — Но даже если жив, лучше было бы не находить его.

— Он может оказаться рабом, может работать в публичном доме, в общественной уборной, чистильщиком арены, — ты это хочешь сказать? — не отступала Квинция, обнаружив некоторое знакомство, по крайней мере теоретическое, с мрачной стороной жизни, где кишело отребье.

— Или ещё хуже — он мог стать вором или безжалостным убийцей.

— Я всё взвесила и хочу рискнуть.

— Но факт остаётся фактом: я не могу тебе помочь, Квинция, — повторил патриций.

— Я поняла! — вскипела верховная жрица. — С тобой уже поговорили и Эмилии, и Корнелии. И ты, Публий Аврелий Стаций, сенатор, чьи предки восходят к Анку Марцию, поспешил сбросить набедренную повязку и показать им жопу!

— Какая вульгарность в устах служительницы Весты! — присвистнул Аврелий и рассмеялся. — До чего же мы дойдём, если даже верховная жрица говорит языком публичного дома?

— Слова улетают. Ценятся только факты, не слова!

— И факты говорят мне, что почти невозможно найти твоего племянника. Что касается набедренной повязки… Послушай меня внимательно, Квинция Изаврик: я не слушаю ничьих приказов, даже Юпитера Капитолийского, так неужели меня испугает кто-нибудь из курии? И всё-таки я совершенно не намерен браться за это безнадёжное дело…

— Подумай хорошенько, Публий Аврелий, прежде чем отказывать мне в услуге. Несколько лет назад я видела в этом доме нечто такое, о чём тебе, конечно же, очень не хотелось бы никому сообщать.

Патриций стиснул зубы. Его отношения с Нумидией, которые он считал пустяковым грешком, могли стоить соблазнённой весталке жизни. Женщину обрекли бы на медленную смерть на Кампус Селератус — Злодейском поле, а её соблазнителя ожидало бы наказание в виде публичной порки розгами. Такой приговор уже давно не приводили в исполнение, но поговаривают, будто Клавдий Цезарь собирается его возродить…

— Весталки должны быть целомудренными девицами, а не влюблёнными идиотками! — продолжала Квинция. — У меня есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, дорогой мой сенатор, и я достаточно хорошо запоминаю лица, чтобы узнать человека при свете луны, когда он прыгает со стены этого святого дома, поразвлёкшись с верховной жрицей…

Аврелию пришло на ум несколько саркастических ответов, но, совершив героическое усилие, он сдержался и промолчал. Вряд ли Нумидия рискует быть похороненной заживо, но всё же наветы этой гарпии могли испортить ей жизнь и помешать предстоящей свадьбе, на которую она решилась после долгих тридцати лет службы в храме.

— Ты, конечно же, ошибаешься, Квинция, это был не я! — солгал сенатор.

— Во всём Риме только шесть женщин дали обет безбрачия. Шесть из полумиллиона. И если какой-то мужчина находит совершенно необходимым развратничать именно с одной из них, он заслуживает, чтобы его запороли до смерти на Форуме. Нет, я не ошибаюсь. У меня есть доказательство, подтверждающее моё обвинение. Посмотри, Публий Аврелий! Я оторвала этот кусок ткани от одежды человека, выбежавшего из комнаты Нумидии, когда он перепрыгивал через ограду. — Сказав это, Квинция Изаврик достала из-под стола кусок вышитой ткани. — Ты, конечно, видишь, какой здесь необычный рисунок, тут изображена юная Галиана, которая предстаёт обнажённой на поле битвы в Витербо, чтобы отвлечь внимание римлян от осады этрусского города…

Действительно, это был очень необычный сюжет, вздрогнув, припомнил Аврелий, одна из вышивок Помпонии, которыми она украшала одежду друзей, чтобы те не носили обычные скучные туники, в каких ходят все.

— Спорю, что по этой ткани совсем нетрудно определить владельца, — усмехнулась верховная жрица. — Поэтому, Стаций, подумай как следует, правильно ли ты поступаешь!

Сенатор не счёл нужным отвечать. Еле заметным кивком он распрощался с верховной жрицей и молча удалился.

Клиенты ожидали его на улице, словно собаки, чующие дичь, и постарались не упустить его из виду. Один из них с таким усердием принялся чистить его тогу, что вычесал из неё почти всю белую шерсть.

— Я каждое утро прихожу, чтобы выразить тебе моё уважение, прославленный сенатор, и уже отложил достаточное количество жетонов, чтобы выиграть новую далматику![26]

— О чём ты говоришь? — словно с облаков свалился патриций.

— О далматике с длинными рукавами, а что? — вмешался другой почитатель. — В таком случае ты почти выиграл, не хватает тридцати пяти пунктов. А я надеюсь подняться выше.

— Мне достаточно плаща: надо шестьдесят отметок, то есть два месяца нужно ежедневно ходить сюда для приветствия.

Публий Аврелий почувствовал, как его пробирает дрожь, когда начал наконец понимать, о чём они говорят.

Он любил поспать подольше и обычно просыпался поздно, к тому же находил очень скучной эту утреннюю церемонию с клиентами и выдачей спортулы, поэтому нисколько не сожалел, если они пропускали «приветствие» и только иногда появлялись у дверей.

Но большинство таких же состоятельных людей, как он, предпочитали славу и подхалимаж. Для того, чтобы в атриуме собиралось побольше народу, они давали приходившим клиентам жетоны, набрав которые те могли получить в подарок самые разные вещи — от одежды до бесплатного посещения лупанария.

В отсутствие сенатора управляющий Парис, весьма заботившийся о репутации домуса, тоже ввёл эту нелепую систему…

— Ты всё время в отъезде, благородный Стаций! Вот уже несколько месяцев, как мы не имели счастья видеть тебя, — заговорил тот, кто чистил его тогу. — И сегодня вечером мы придём к тебе в гости! — пообещал он, вызвав всеобщее одобрение.

Аврелий, собиравшийся навестить вечером красавицу жену одного своего коллеги, уехавшего на время из Рима, попытался было неловко отделаться:

— Я на диете…

— Не беспокойся, есть будем мы! — хором заверили клиенты, наседая на него, словно поросята, которым не терпится присосаться к матке.

Патриций застонал — он словно пленник в собственном доме: с одной стороны зоркая Помпония, с другой — шайка дармоедов. В то время как жена сенатора Лентуллия будет напрасно ожидать его в пустой кровати.

И тут появился Кастор, лёгкий и свежий, как зефир, одно-единственное божественное дуновение которого движет дождевые тучи. На клиентов, однако, его дуновение не произвело впечатления: секретарю пришлось потолкаться и поработать локтями, чтобы протиснуться в передние ряды и встать рядом с хозяином.

— Наконец-то я нашёл тебя, мой господин! радостно заговорил он, сияя улыбкой от уха до уха. — Стражи порядка ходят поблизости, интересуясь, у всех ли уплачены налоги. К счастью, ты в окружении друзей, готовых прикрыть тебя в случае, если Муммий Вер решит начать свою проверку с тебя, — сказал он, указывая на вице-префекта, который стоял в дверях домуса рядом с Сервилием и Помпонией.

— Боги! Вот она — чума на нашу голову — Муммий! — испугался кто-то из клиентов.

— Честный до отвращения! Совершенно невозможно всучить ему взятку! — пожаловался другой.

— Знаешь, благородный Стаций, мне очень хотелось бы остаться, но у меня встреча в базилике Юлии…

— У моей тёщи жар уже пару дней, как бы не заразить тебя…

— Меня ждут на собрании…

— У меня сильно разболелась голова…

— Мне срочно нужно в туалет!

И один за другим все клиенты разошлись так, словно разглядели на лице Муммия язвы от проказы.

— Отличная работа, Кастор! Угроза финансовой проверки всегда действует безотказно! — похвалил сенатор. — Пойдём, поприветствуем нашего друга. Смотри, как оживлённо он беседует с Помпонией… Боги Олимпа, что происходит? Бедняжке плохо!

Помпония внезапно потеряла сознание, муж и начальник стражи едва успели подхватить её. Сенатор тут же подлетел к ней.

— Ох, Аврелий, это ужасно! — заплакала матрона. — Мальчик, мальчик…

— Она говорит о воришке, который забрался в твой дом, — объяснил Муммий. — Сегодня утром мы нашли его тело в Субуре, он упал с последнего этажа инсулы[27]. Разбился насмерть.

— Надо было задержать его и не отпускать, — рыдала Помпония.

— Если Фатум[28] приказывает Мойре[29] обрезать нить жизни, бесполезно возражать, — попытался утешить её Аврелий, опуская глаза и тоже разволновавшись. Гнев и решимость воришки настолько впечатлили его, что он солгал, желая снять с него обвинение. А теперь мальчик мёртв. Для этого несчастного ребёнка с самого дна жизни лишь на мгновение блеснул лучик света, и вот он снова оказался во мраке. Теперь уже навсегда.

— Ужасный случай, — посочувствовал Сервилий.

— Не верю! — решительно возразила Помпония. — Как настоящий грабитель, Тиберий, конечно же, отлично умел бегать по крышам! Нужно разобраться, как это случилось!

— Успокойтесь, кирия, — заговорил Муммий Вер. — Этой ночью Тибр вернул нам трупы двух бродяг, убитых во время ночной драки, преторианцы постарались повесить это дело на нас. А мы в это время тушили с десяток пожаров, спасали молодую жену из рук рассвирепевшего мужа-ревнивца и даже забирались на дерево, чтобы снять котёнка, который не мог спуститься оттуда. Нас всего семь тысяч человек на полуторамиллионный город, можно ли требовать, чтобы мы занимались ещё и обычным несчастным случаем!

— Если это домашний раб, родившийся в чьём-то доме… — снова заговорила матрона.

— Госпожа, всё заставляет нас думать, что это просто брошенный ребёнок, — ответил страж.

— «Дети мусорной свалки» — так обычно их называют, — вспомнил Аврелий.

И действительно, именно на мусорных свалках оставляли детей рабыни, проститутки и женщины, не желавшие растить ещё одного ребёнка. Это были отбросы, словно черепки амфор или остатки испорченной еды, выброшенные на улицу, которые мог подобрать кто угодно.

— Домитилла говорит… — настаивала Помпония.

При виде отчаяния в глазах Муммия движимый сочувствием патриций дал знак Кастору вмешаться.

— Кстати, кирия, я заметил, что твоя подруга о чём-то шепталась на Кливус Аргентариус с твоей личной швеёй, словно доверяя ей какой-то секрет, — с ходу сочинил секретарь, используя повод, который всегда оказывался самым действенным. Но даже опасность, что Домитилла скопирует фасон её последней столы[30], не смогла отвлечь Помпонию от пришедшего в голову намерения. Чтобы увести жену, Сервилию пришлось указать ей на её самочувствие и воззвать к благоразумию.

— Мне очень жаль, что госпоже плохо, — пробормотал Муммий, качая головой, — но я и в самом деле ничем не могу помочь… О боги! — воскликнул он вдруг. — Мне срочно надо исчезнуть! Сюда идёт Аппий, старший сын авгypa. Он требовал, чтобы я опросил свидетелей, которые видели, как его отец упал с парапета, а когда узнал, что они были слишком пьяны и не могут ничего припомнить, с гневом обрушился на меня, обвиняя силы порядка в беспомощности! Позволь, Стаций, поскорее уйти, прежде чем он увидит меня! — И он в один миг скрылся в толпе.

Но вновь прибывший искал не Муммия.

— Здравствуй, Публий Аврелий! — произнёс он неприятным, скрипучим голосов с нескрываемой враждебной интонацией.

«Началось!» — решил про себя сенатор, оборачиваясь, чтобы встретиться лицом к лицу с первенцем Катулла.

Аврелий часто замечал, что мужчины ростом ниже среднего помимо того, что требуют повышенного к себе уважения, всегда отчаянно стремятся достичь высокого положения в обществе, которое позволило бы им хотя бы метафорически свысока смотреть на окружающих.

В случае с Аппием Катуллом, однако, это стремление было настолько сильным, что выглядело почти карикатурно: мрачный взгляд, с обидой поджатые губы, поднятые плечи, словно он подобно ревнивому оленю точит рога и готов напасть на соперника. Старший сын авгура, казалось, сошёл с одного из тех рисунков, которые дети оставляют на стенах, высмеивая своих самых противных учителей.

Из-за спины Аппия тенью выглядывал довольно пухлый юноша, кивнувший сенатору в знак приветствия. Назвать молодого Мамерка тучным было бы не совсем верно, но у него явно были проблемы с весом. Примерно такого же роста, как Аппий, он выглядел более полным, но даже приземистость и ранняя лысина не портили тонкие черты его лица и красоту испуганных, как у оленёнка, глаз, которые он всё время обращал к брату, чтобы услышать необходимое одобрение.

— Мы только что узнали о завещании. Наш отец уже очень давно выказывал признаки душевного расстройства! — слащавым тоном заговорил Аппий. — Достаточно оценить способ, какой он выбрал, чтобы уйти из жизни. Человек в здравом уме, желая покончить жизнь самоубийством, не станет бросаться с храма Велии. Существует много других, более приличных и соответствующих достоинству римского гражданина способов покинуть этот мир — например, вскрыть вены без всякого шума. Но наш отец, бедняга, совсем утратил разум!

Аврелий в изумлении поднял бровь: когда он последний раз видел Курия Катулла, тот показался ему совершенно нормальным, энергичным, хотя и, как всегда, неприятным человеком.

— На людях он этого не показывал, — продолжал Аппий, словно прочитав мысли патриция. — Он изливал всё своё раздражение на нас, сыновей. Знал бы ты, как мы страдали, видя, как здоровый человек постепенно превращается в несчастную развалину… Чёрная меланхолия[31], объяснил нам врач. Слишком сильная, она-то и делала его настроение неустойчивым, из-за чего он быстро переходил от гнева к апатии. Должно быть, в один из таких моментов он и покончил с собой. Конечно же, он не понимал, что делает, когда составлял это нелепое завещание. Мы, разумеется, постараемся аннулировать его как можно быстрее, тем более что найти так называемого наследника практически невозможно. И уже тем более вряд ли найдётся дурак, который станет искать его, — добавил он.

Патриций воздержался от ответа, ограничившись тем, что принялся насвистывать модный мотивчик, запомнившийся ему во время какого-то праздника.

— А ты что думаешь, Мамерк? — продолжал Аппий, обращаясь к своему спутнику, который, опустив глаза, стоял позади.

— Я согласен с тобой, — тихо и нерешительно произнёс он наконец, как человек, который не привык, что интересуются его мнением.

— Тот, кто взялся бы за такие поиски, поступил бы глупо и неосторожно, — снова заговорил старший брат. — Моя мать из рода Эмилиев, а его из рода Корнелиев. Много ума не надо, чтобы понять — не следует враждовать с самыми важными семьями в Городе.

Сенатор улыбнулся. Бесстыжая наглость собеседника произвела на него впечатление, но не то, на какое тот рассчитывал. Публий Аврелий с самого детства не проявлял ни малейшей склонности повиноваться кому бы то ни было, и стоило только что-нибудь запретить ему, как он тут же поступал наоборот. И если он однажды принимал решение действовать, то уже ничто не могло заставить его поступить иначе — ни побои отца, ни рукоприкладство воспитателя.

В задумчивом взгляде сенатора Аппий уловил признак неминуемой беды, в его глазах светилось коварство человека, который предвкушает, как раскроет чужой секрет.

— Подумай о том, что делаешь, Публий Аврелий, не так уж ты неуязвим, как, должно быть, ошибочно полагаешь! — громко заявил первенец авгура.

«А вот уже в ход пошли и угрозы!» — с усмешкой подумал Аврелий.

— Наш отец был сумасшедшим, поверь мне, — самым вежливым тоном посчитал нужным добавить молчаливый Мамерк, не сомневаясь, видимо, что сам по себе тот факт, что он открыл рот, придаёт правдивость его словам. Он хотел добавить ещё что-то, но, увидев, как брат высокомерно подхватывает свой дорогой меховой плащ и уверенным шагом удаляется, сразу же передумал.

— Немедленно отправляюсь к верховной жрице, Кастор, — объявил Аврелий. — Я передумал. Я возьмусь за это расследование.