У ночи много секретов

XXIX

Была уже глубокая ночь, когда Аврелий покинул виллу.

Он нашёл Мамерка в полубессознательном состоянии в небольшой комнате, где Коммиан запер его, собираясь убить.

Двадцать один погибший — неплохо для убийцы, который отвергал всякую ответственность, заявляя, что он всего лишь жертва невезения. Случайный убийца со скромными, но неотложными потребностями рассчитывал, что сможет избавиться от небольших препятствий, мешающих их достижению, даже если эти препятствия представляют собой человеческие жизни.

Что говорил Муммий о коррупции? Она начинается с мелочей, и вдруг замечаешь, что увяз в ней навсегда, без какой бы то ни было возможности выбраться. Наверное, так происходит и с любым преступлением.

Мамерк был препоручен заботам врача. Но врачи не смогут избавить его от угрызений совести из-за того, что он убежал, бросив брата в инсуле. Когда здание начало рушиться, вместо того чтобы помочь Аппию выбраться, Мамерк в панике бежал, послав наверх пожарных.

Трудно так уж сильно обвинять его за это, подумал сенатор. В Риме, как в любом городе на свете, живут не только герои, но прежде всего обыкновенные люди, готовые на всё, лишь бы выжить. И может быть, что бы там ни болтали философы, в этом и есть истинная мудрость.

Так что юноша выживет, женится на Примилле и подарит миру целый выводок детишек, правда, с несколько неопределённой родословной, так и не узнав, что человек, которого он бросил в инсуле, — тот, кто подарил ему жизнь.

Мамерк остался единственным наследником семьи Катуллов, осуществив мечту Корнелии Пульхры. Но при этом он раз и навсегда исключил мать из своей жизни и своих планов. Пусть теперь её утешают другие мужчины, а у него отныне другая роль.

Каллипп, этот подлый торговец детьми, тоже будет процветать какое-то время с помощью преданной Персеиды, если, конечно, «Братство Тритона» не заставит его дорого заплатить за свои былые деяния.

А Игнаций, Тиберий и Барбула мертвы, потому что паркам нет дела до добра и зла, им безразличны судьбы людей, нити жизней которых они прядут и обрывают.

Так по чистой случайности — или согласно воле богов — остались живы трое маленьких ткачей, которые будут плакать и смеяться в объятиях славной Помпонии, охраняемые чёрным псом.

Что же касается Аврелия, то после того, как прекратилось поступление в оборот фальшивых денег, курия дружно попросила его не покидать Сенат. И в самом деле, было бы жаль расстаться с тогой с латиклавиеи, которую лишь очень немногие умеют носить так элегантно и с таким достоинством. Разве станет кто-нибудь трепетать перед мощью Рима, увидев перед собой отца-основателя в мятой, грязной тоге, висящей на нём словно кухонное полотенце?

А ведь он должен ещё думать о слугах, которые без него оказались бы брошенными, словно стадо без пастуха. И о Помпонии, лежавшей с больной ногой. И о Парисе, Ортензии, Фабеллии и всех остальных.

Короче, сенатору хотелось вернуться домой.

Он добрался до Виминальского холма только на рассвете, но в большом домусе вовсю кипела жизнь.

Аврелий пожалел, что усомнился в преданности рабов: стоило ему ненадолго исчезнуть, как все тотчас бросались искать его в страхе и тревоге.

— Не беспокойтесь, я вернулся! — крикнул он, проходя мимо пустой каморки, где, как ни странно, не спал, как всегда, Фабеллий.

— Эй, я тут! — крикнул он ещё раз слугам во главе с Парисом, которые почему-то стояли к нему спиной и даже не обернулись.

Но тут вдруг они расступилась с таким уважительным шёпотом, с каким обычно встречают во дворце выход Клавдия Цезаря.

В тишине были слышны только рыдания Гайи, когда в открывшемся проходе появился Кастор в одежде паломника — в коротком плаще, с потрёпанной шапкой на голове, в крепких дорожных сапогах, с посохом на плече и привязанным к нему небольшим рваным мешком.

Подавив гнев, Аврелий спросил себя, куда этот лентяй отправил весь остальной свой багаж: коллекцию кожаных ремней, усыпанных драгоценными камнями, сотни туник, похищенных у него за многие годы, и те неблаговидно заработанные деньги, которые делали его богаче любого всадника[93] в Городе.

— Atque in perpetuum, fratres… — И навсегда, братья мои… — с волнением произнёс комедиант, пожимая руки рабам и целуя служанок с отнюдь не братским пылом.

— Vive valeque! — Живи и здравствуй! Как только куплю себе свободу, догоню тебя в Киликии! — в слезах поклялась ему Иберина.

— Vale! Vale! Stammi bene! — Счастливо! — долго хором повторяли слуги.

— Держись, Парис! Отныне будешь жить спокойно, никто не станет больше подшучивать над тобой, не приведёт в твой уважаемый дом женщин с дурной репутацией, И научись похищать хозяйскую печать из сейфа! — по-дружески обратился секретарь к управляющему.

— Я столько лет ждал момента, когда увижу, как ты уходишь отсюда… Но теперь понимаю, что без тебя этот дом уже никогда не будет таким, как прежде! — прерывающимся от волнения голосом проговорил старый соперник.

И только когда благочестивая процессия вошла в атриум, секретарь, похоже, заметил присутствие — разумеется, скромное — Публия Аврелия, который наблюдал за происходящим со смесью возмущения и волнения.

— Я хотел уйти прежде, чем ты вернёшься, хозяин: ненавижу расставания! — заявил лицемер, который специально затягивал сцену прощания, желая дождаться появления хозяина, уверенный, что тот не отпустит его. Но он просчитался, ему не дано было ощутить этой радости…

Потому что как раз в этот момент из вестибюля ввалилась в дом группа носильщиков, все с кожаными браслетами на запястьях и огромными фартуками на туниках.

— Где эти двадцать сундуков, которые нужно отвезти на Квиринальский холм? — спросили они, указывая на длинный ряд ручных тележек, стоящих у входа.

В перистиле сразу же появились служанки Помпонии с тремя малышами, уцелевшими в инсуле, готовыми отправиться в домус на Квиринальском холме, где их будут любить и баловать, как собственных детей, которых никогда не было у матроны.

— Мы переезжаем сейчас, а хозяева догонят нас после полудня. И прошу вас, осторожнее со стенами, не задевайте их: фрески ещё совсем свежие. Мы столько времени ждали, когда закончатся эти работы, — сказала личная служанка Помпонии.

Когда уносили последний сундук, появилась крепкая рабыня, державшая за поводок чёрного пса, который изо всех сил тянул её в сторону своего нового жилища.

Слуги, словно сговорившись, посмотрели сначала на чёрного пса, покидающего дом, потом на Кастора и затем на сенатора.

Теперь, когда причина размолвки чудесным образом удалилась, может быть…

— Ну, вообще-то, я могу и передумать. В Киликии очень плохой климат, не говоря уже о том, что я страдаю морской болезнью, — заявил Кастор, расплываясь в широчайшей — от уха до уха — улыбке.

— Хозяин! — строго произнёс управляющий. — Хозяин! — взмолились рабы.

— Хозяин! — подмигнул ему Кастор.

Аврелий издал неопределённый звук, похожий на рык, который тут же был истолкован как согласие, и атриум вздрогнул от восторженных криков. Ни слова не говоря, сенатор направился в комнату к Помпонии, отвернувшись от всех, чтобы не видели, как он улыбается.

— В этот раз я натворила дел, это верно! Мне хотелось всё сделать самой, вот и нарвалась на неприятности. — Опустив глаза, Помпония так сильно теребила свою красную шаль, что искажались щёки золотых путти[94], украшавших её края.

— Да что ты! Ведь ничего страшного не произошло! В сущности, что здесь такого для знатной дамы, любящей приключения? Подумаешь, рухнула инсула, а ты прыгнула с третьего этажа и сломала ногу! — вскипел Аврелий, указывая на палочки, которые лекарь Иппаркий привязал к правой пятке матроны.

— Нет, Аврелий, есть кое-что и похуже сломанной ноги. Тем вечером в сатурналии, обратив внимание на злость и гордость этого мальчика, я на мгновение поставила себя на его место. Он был такой юный, такой невинный, но уже обиженный на весь мир…

Сенатору показалось, будто он вновь слышит горькие слова Тиберия об отношениях слуг и хозяев. В них звучали гнев, сарказм и глубокое убеждение правоты того, кто восстаёт против несправедливости.

Дети не прощают, подумал Аврелий. Не освоив ещё искусства компромисса и лицемерия, они более прямолинейны, чем взрослые, поэтому более жёсткие и мстительные. Можно понять в таком случае, почему маленький раб, привыкший к издевательствам и унижениям, не захотел помочь хозяину, увидев его в беде. Разве не лучше ли было бы для него воспользоваться удобным моментом, чтобы наказать своего мучителя и навсегда избавиться от его ига?

Это раскрывало также загадку ключа. Коммиан ранит Адриатика, но и сам ранен и убегает прежде, чем успевает убить его. Раненый в отчаянии взывает о помощи. Тиберий был там и всё видел.

Он знает, что, наверное, может спасти хозяина, но ему не это нужно: мёртвый хозяин совсем другое дело — перед мальчишкой открывается дорога бродяжничества, жизнь вне закона, когда он сможет всеми правдами и неправдами добывать себе средства для существования, обманывать, воровать, заниматься попрошайничеством.

В сравнении с тем, как он жил до сих пор, это же просто мечта! Не будет никаких оскорблений, избиений палками, и если он станет рисковать, то ради себя, а не кого-то, и бесконечная радость от того, что сможет сам выбрать…

Чтобы обрести эту свободу, достаточно повернуть ключ в замочной скважине, запереть там умирающего Адриатика и закончить, таким образом, дело, которое неловкий убийца не смог довести до конца.

«Не бывает совершенно безвинных людей, — подумал Аврелий, — иногда преследуемый вынужден, несмотря ни на что, становиться преследователем». Но зачем омрачать невинный образ, каким Помпония наделила воришку? Пусть это останется маленьким секретом между ним и Тиберием, решил сенатор.

— Ох, Аврелий, я знаю, меня невозможно простить! — вздохнула Помпония. — Однако ты ведь тоже хорош — скрыл от меня ту историю с Нумидией… Но ты спас мне жизнь, и я никогда не сумею в полной мере отблагодарить тебя за это. И всё же мне хочется выразить тебе мою признательность, поэтому лишаю себя в твою пользу того, чем очень дорожу…

«Боги! Только бы это не оказался пёс!» — вздрогнул патриций и искренне рассыпался в благодарностях, когда матрона театральным жестом откинула шёлковое покрывало и на столе во всей красе предстали звуковые водяные часы с чучелами птиц.