У ночи много секретов

X

Небольшой караван, покинув стены домуса, двигался не спеша. Впереди шли глашатаи, замыкали его слуги с факелами, и между ними покачивался паланкин, на плечах у чернокожих носильщиков.

Когда многие годы тому назад в Александрии эти восемь нубийцев попросили Аврелия купить их всех вместе, они ещё не знали, что в Риме бывает зима.

Выросшие на раскалённых плоскогорьях Африки, никогда не носившие почти никакой одежды, летом они чувствовали себя в Риме превосходно и считали, что им очень повезло: ещё бы — ведь они могли красоваться на улицах Города в своих роскошных шёлковых нарядах красного цвета, вызывая восхищение целой толпы зевак.

Они и мечтать не могли о таком после того, как рисковали отправиться в цепях на галеры из-за того, что их прежнего владельца, египетского чиновника, обвинили в краже императорских сокровищ. Поэтому зимний холод, хотя они и с трудом его переносили, всё же не слишком удручал их.

Великодушный хозяин обеспечивал их в этой сказочной столице мира изобильной едой, богатыми одеждами и надёжной крышей над головой.

К тому же работа, которую они выполняли, позволяла справляться с холодом с помощью бега, тем более энергичного, чем более суровой бывала погода.

А день, когда Аврелий отправился на встречу с Корнелией Пульхрой, выдался особенно холодным. Но вот паланкин свернул в переулок Лукулловых огородов слишком быстро, и сенатора, лежавшего под пуховым одеялом, натянутым до подбородка, сильно тряхнуло.

А всё потому, что как раз в этот момент от Мавзолея Августа на виа Фламиния вывернула тележка мебельщика, который не увидел паланкина Аврелия, так как вёз большую доску, закрывавшую ему обзор.

Крепкое дерево паланкина выдержало удар, а вот доска раскололась на куски.

— Моя столешница! — вскричал мебельщик, в отчаянии схватившись за голову. — Я три месяца работал над её инкрустацией. Знатная госпожа, что живёт поблизости, собиралась купить её у меня…

— Хозяин, но это же он сам налетел на нас! — возразил Монноне, самый молодой из нубийцев.

— Это общественная дорога, а не цирк! Как я мог ожидать, что паланкин будет двигаться быстрее гоночной колесницы! Я требую компенсации! — вскричал сварливый столяр, явно привыкший пускать в ход кулаки, и определённо затеял бы драку, если бы все восемь нубийцев не были людьми крепкого сложения.

Нисколько не заинтересованный в ссоре, Аврелий размышлял: «знатная госпожа», сказал мебельщик. Это могла быть и сама Мессалина. Помпония рассказывала ему, как красавица императрица задумала завладеть Лукулловыми огородами и, желая отнять их у законного владельца Валерия Азиатика, готова была на всё, даже переспать с ним.

Но и другая вилла, куда направлялся сенатор, тоже находилась совсем недалеко.

— Может быть, та женщина, которая хотела приобрести инкрустированную столешницу, это Корнелия Пульхра? — поинтересовался он и, получив в ответ утвердительный кивок, продолжал: — Если сообщишь что-нибудь интересное о ней, сделаю вид, будто неправы мои носильщики, и куплю твою сломанную доску по цене целой. Но смотри, не лги мне…

— Об этой матроне столько всего известно, что и нужды нет придумывать что-либо! — засмеялся столяр. — Прежде она приезжала сюда только в летний сезон, со всей семьёй, а осенью они возвращались в роскошный домус на Квиринальском холме. А теперь на вилле полно жаровен, к тому же несколько месяцев назад там провели работы, после которых можно жить и в холодное время года. Я знаю, потому что тёплый пол в южных комнатах укладывали каменщики из соседней мастерской. А теперь, как по-твоему, зачем красивой женщине обогрев на такой уединённой вилле?

— Ну а ты-то сам как думаешь? — с нетерпением спросил патриций.

— А сколько заплатишь за доску? Только она стоила мне двести сестерциев, а ведь нужно добавить и мою тончайшую работу по инкрустации. Так что, если оценивать её в два сестерция за час… — преувеличил столяр.

— Я готов дать тебе пять ауресов и ни одной монетой больше, — предложил Аврелий, заметив, что под тончайшим шпоном из туи, отколовшимся во время столкновения, скрывались самые обыкновенные еловые доски. Элегантной Корнелии, если допустить, что мебель предназначалась ей, возможно, нужно было обставить какой-то склад или кладовую, потому что подобные изделия, несмотря на инкрустацию, годились только для таких целей.

— У той дамы, о которой идёт речь, нет патерфамилиаса, которого ей приходилось бы слушаться, — продолжал столяр, став разговорчивым от неожиданной и столь щедрой компенсации. — Её отец — старик, впавший в детство. Брат служит в Лузитании, в легионе, и все мужья уже развелись с ней. В Риме остался только сын Мамерк, цветочек, который в свои двадцать лет трепещет, как лист, стоит лишь матери нахмурить брови, и слушается её во всём…

— Корнелия использует летний дом для тайных встреч? — спросил Аврелий, нисколько тому не удивляясь, поскольку и сам с такой же целью оборудовал свою загородную виллу на Яникулийском холме.

— Понятное дело, никто не знает, что там делается внутри, но нетрудно представить… Женщина без присмотра, что лиса в курятнике!

— А кто-нибудь бывал у неё в последнее время?

— Накануне сатурналий там видели одного из её бывших мужей. Того тощего, долговязого типа с бородавкой на носу, который делает предсказания по печени животных, что приносят в жертву богиням, — сообщил столяр, точно описав покойного авгура Гая Курия Катулла.

Довольный патриций спокойно выложил деньги.

Столяр с удивлением взвесил на ладони пять ауресов, потом попробовал каждый на зуб.

— Не из недоверия, благороднейший господин, но вот уже два раза в последнее время мне попадались фальшивые деньги, — проворчал он, подходя поближе к паланкину, чтобы прочесть на нём имя щедрого благодетеля, которого, как он понял, ожидает та самая госпожа.

И в самом деле, миновав Лукулловы огороды, паланкин остановился как раз напротив ворот Корнелии. Столяр направился в таверну: у него теперь есть отличная новость, которой можно удивить хозяина таверны, который всегда хвастается, будто знает больше всех…

Аврелий посмотрел на дом. Семья Корнелии построила эту резиденцию век назад, желая укрыться от жары в зелёном загородном оазисе, каким было это место в ту пору. Но постепенно чрезмерно разраставшийся город подобрался к садам летней виллы, из окон которой теперь открывался вид лишь на новые кварталы, построенные по воле Августа в большом треугольнике на Марсовом поле.

Патриция явно ждали, потому что слуга, которому поручили встретить и проводить сенатора, тотчас повел его вдоль колоннады погруженного во мрак перистиля, едва освещаемого несколькими смоляными факелами на стене.

Рим был дневным городом, жизнь тут замирала с заходом солнца, когда честные граждане, приняв ванну и поужинав, расходились по своим комнатам спать. Ночь являла собой царство воров, учёных, размышлявших при свете масляной лампы, и женщин, искавших запретных приключений.

Свидание, которое Корнелия пожелала назначить на столь поздний час, позволяло рассчитывать на самые радужные перспективы. Одинокая женщина, хозяйка собственной жизни, привлекательная и настолько лишённая предрассудков, что приглашает к себе после захода солнца. Даже у самого милостивого из богов нельзя было просить большего, подумал Аврелий. Слуга исчез, оставив гостя перед приоткрытой дверью, за которой виднелся свет. И тогда он с дерзким высокомерием перешагнул порог.

На уютном ложе лежала груда подушек, на стенах красовались яркие фрески, в воздухе витал терпкий аромат горящих в жаровне сосновых шишек. Из-за всего этого Аврелию показалось, будто комната наполнена какой-то пьянящей чувственностью.

Возле бронзового канделябра стояла Корнелия Пульхра, длинная чёрная тень от её фигуры падала на выкрашенную красной краской стену.

В Риме имя Пульхра означало «прекрасная», и Корнелия действительно была очень хороша собой.

Высокая, уверенная в себе, с белой гладкой кожей — именно такой тип женщин больше всего привлекал Аврелия. Она была в том возрасте, когда ещё не увяла красота молодости, но в чертах и выражении лица уже виднелись едва уловимые приметы немалого жизненного опыта.

Ловкая, не отягощённая совестью женщина, с которой можно сражаться на равных в захватывающей и безжалостной игре Эроса.

— О тебе ходят не очень-то добрые слухи, сенатор Стаций, — сказала Корнелия, прерывая тишину.

Сомневаюсь, что в противном случае ты пригласила бы меня сюда, благородная Пульхра, — с улыбкой ответил патриций,

— Самонадеянный и наглый! Мне верно говорили, — ответила она, негромко засмеявшись. — Но этого недостаточно, чтобы сразить меня.

— Тем лучше. Женщины, падающие в обморок, до смерти наскучили мне.

— Отлично, в таком случае закончим обмен любезностями и перейдём к главному: это Квинция заставила тебя согласиться на это глупое расследование, так ведь? Проклятая ведьма ненавидела Катулла и теперь рассчитывает использовать тебя, намереваясь завершить свою мелочную месть. Но ты вряд ли согласился бы на её уговоры, не будь у неё крючка, на который она подцепила тебя. Спорю, что речь идёт о моей кузине Нумидии…

Сенатор вздрогнул и даже вспыхнул при мысли, что уже половина Рима знает о его преступной связи, настолько опасной, что могла отразиться на доверии к нему Помпонии, которая ни за что не простила бы ему, если бы узнала, что он оставил её в неведении.

— Не переживай, Стаций. Мы с кузиной храним это в тайне, — успокоила его Корнелия. — Много лет назад ей довелось пережить череду невзгод, и мне хотелось её поддержать. Ей нужен был мужчина, думала я, но где найти такого сумасшедшего, который стал бы рисковать жизнью ради того, чтобы уложить в постель священную девственницу? Когда же я увидела, как она расцвела, сразу подумала, что этим мужчиной оказался ты. Твоё безрассудство вошло в поговорку, как и твоё увлечение женщинами!

— Очень забавно убедиться, что, пока я всячески стараюсь скрывать свою личную жизнь, все женщины в Городе, включая весталок, обсуждают её, — с недовольством проговорил Аврелий.

— Ох, вы, мужчины, даже не представляете себе, как женщины солидарны между собой. Вы обычно думаете, будто они ссорятся из-за вас. Но не тебе жаловаться! Многие мужчины охотно отдали бы десять лет жизни, лишь бы стать таким замечательным предметом женского обсуждения, — пошутила Корнелия.

— Настолько замечательным, что ему назначают свидание глубокой ночью? — спросил патриций, с интересом ожидая, что она ответит.

— Я хотела только успокоить тебя. Ты мог бы даже заслужить благодарность нашей семьи… — произнесла матрона таким проникновенным тоном, с каким актрисы играют в посредственной комедии. — Нет, я думаю, ты слишком богат, чтобы тебя можно было подкупить. Деньги, однако, это не единственная мера. Всё имеет свою цену, и поскольку подозреваю, что твоя цена очень высока, то я тут именно для того, чтобы обсудить её. Проси что хочешь… — и Корнелия одарила его чарующим взглядом.

— Хорошо, — улыбнулся Аврелий. — У меня как раз есть несколько вопросов. Прежде всего, когда ты разговаривала с Катуллом в последний раз?

— Вот уже несколько месяцев я не виделась с ним, — солгала она не моргнув глазом, противореча тому, что только что рассказал сплетник-столяр. — И если бы не Мамерк, вряд ли у нас с ним были бы какие-то темы для разговора. Мужья, как известно, приходят и уходят, а лишь кровные родственники остаются с тобой навсегда.

— Я забыл, что после развода ты ещё дважды выходила замуж — за Сципиона и потом за Лициния, — не без сарказма заметил патриций.

— Ты забыл последнего — Семпрония Виска. Его поддержка очень помогла моему брату стать проконсулом в Иберии, — уточнила матрона, напомнив Аврелию, что карьеры делаются скорее в брачных покоях, чем в стенах Сената.

— Возвращаясь к авгуру… — продолжал патриций, но она прервала его недовольным жестом.

— Ты невероятно скучен, Публий Аврелий! Я думала, что, оказавшись в обществе красивой женщины, ты не будешь строить из себя сыщика!

Она обещала Катуллам, что перетянет сенатора Стация на их сторону, и теперь обнаружила, что недооценила трудность задачи. Возможно, стоит как-то поощрить упрямца, решила она и лёгким движением сбросила с плеч столу, обнажив нежные плечи, столь восхваляемые поэтами.

Аврелий получил, таким образом, возможность убедиться в предвзятости Помпонии. Корнелия полностью заслуживала все посвящённые ей эпитеты. Недаром многочисленные поэты с живейшим восторгом восхваляли в стихах её руки цвета слоновой кости, губы, подобные кораллам, мраморную грудь и прочие прелести. Странно только, что никто не обратил внимания на коварный блеск её глаз и изящные жесты, непринуждённые и уверенные.

Однако матрона не чувствовала себя в этот момент так уж уверенно. Более того, она удивилась и даже несколько обеспокоилась, почему сенатор до сих пор не подпал под её чары — неужели они перестали действовать? Действительно, прошло уже немало времени с тех пор, как её наградили титулом самой прекрасной женщины в Риме…

Но вот он наклонился к ней, ласково отодвинул волосы на затылке, погладил шею и, охватив губами мочку уха, зашептал…

— Что тебе известно о наследнике Катулла? — услышала она огорчивший её вопрос.

— Мой сын — это наследник Катулла! — с гневом воскликнула она и грубо оттолкнула патриция.

Об Аппии ни слова, отметил сенатор.

— И если рассчитываешь вытащить из трущоб какого-нибудь оборванца и выдать его за незаконного сына Секунды, то ошибаешься!

— Трагедия Секунды обернулась для тебя настоящей удачей. Если бы Метеллу не вынудили отказаться от ребёнка, её сын был бы одним из законных наследников, — рассудил Аврелий, задумавшись в то же время и о том, а не помогла ли авгуру в принятии того рокового решения девятнадцатилетняя в ту пору Корнелия.

— Так и есть, эта ветреница только облегчила всем жизнь, забеременев от какого-то раба.

— Его распяли, не так ли? И какие имелись доказательства?

— Не требовалось никаких доказательств, чтобы казнить раба. Прежде, пока этот нытик император не издал своих глупых законов, достаточно было одного только слова главы семейства!

— Однако подкреплённого свидетельствами, — добавил Аврелий, глядя на эту суровую женщину, в который уже раз отмечая про себя, что сексуальное влечение не имеет ничего общего с уважением или человеческой симпатией.

— Доказательств хватало с избытком. У прелюбодея нашли что-то компрометирующее, кроме того, подозрения подтвердила личная служанка Секунды. К тому же новорождённый нисколько не походил на Катулла, — заключила Корнелия, решив закончить разговор.

— А твой Мамерк, между прочим, копия своего сводного брата! Разумеется, не все жёны столь же предусмотрительны, как дочь Августа Юлия, которая объяснила сходство своих детей со своим мужем Агриппой тем, что никогда не меняла капитана, если корабль не загружён, — нарочито грубо посмеялся над ней патриций.

— Ты вульгарен, как мальчишка из остерии! — возмутилась матрона, задетая за живое. — Это оскорбление! Хотя его можно рассматривать и как знак признания моих женских чар.

— А зачем тебе, самой прекрасной женщине в Риме, такое признание? — поинтересовался Аврелий.

И всё же Корнелия Пульхра слегка улыбнулась. Приятно слышать такие слова из уст мужчины, который знал многих женщин. Как было бы прекрасно слушать его и дальше, но надо думать о наследстве Мамерка.

У мужчин, как известно, имеется масса способов разбогатеть и прийти к власти, а у женщин только один. Дальновидная женщина никогда не дарит то, что может продать, решила она, тотчас подавив в себе искушение, которое вдруг возникло у неё.

— Публий Аврелий, откажись от расследования, и я — твоя, — вдруг заявила она.

— Ты всё равно будешь моей, — широко улыбаясь, пообещал сенатор.

На другой день, направляясь в паланкине через Форум к верховному жрецу авгуров, Аврелий обдумывал две загадочные смерти, случившиеся в ночь сатурналий.

Что касается печального конца Тиберия, то он нашёл кое-какие доказательства в комке грязи, а остальные улики, собранные на крыше инсулы, вряд ли имели отношение к преступлению. Какой-то ключ, мешочек с семенами, медовые сладости, фальшивая монета и клочок волос, в котором при внимательном рассмотрении оказались разные волосинки — одни чёрные и блестящие, другие матовые, сухие и неопределённого цвета.

Вряд ли, конечно, удастся определить виновника смерти мальчика на основе столь жалких улик. Убийцей мог быть кто угодно, любой из сотен людей, живших в этом ветхом здании, или какой-нибудь чужак, незаметно прокравшийся в дом.

На какой-то след могла указать разве что та простолюдинка, которая интересовалась Тиберием на Мацеллуме. Возможно, она знала что-нибудь особенное о несчастном мальчике, хоть какой-то пустяк, какую-нибудь мелочь, которая могла бы привести к возможному мотиву преступления: укрывательство или перекупка краденого, делёж награбленного или какой-то промах.

Второй случай — с Катуллом — на первый взгляд не казался таким уж сложным. Из показаний свидетелей выходило, что авгур сам бросился вниз. Однако дело осложнялось неожиданным завещанием, оставленным незадолго до самоубийства.

Именно для того, чтобы понять, что побудило старика переписать завещание, Аврелий и отправлялся теперь к коллегам покойного авгура, как нельзя лучше расположенным к беседе, благодаря обману Кастора.

Желая придать своему визиту менее официальную форму, патриций не сообщил точную дату прихода, рассчитывая таким образом застать Випсания Ириска врасплох и помешать ему заранее подготовить ответы на неизбежные вопросы.

Он отпустил носильщиков и отправился пешком вдоль вычурного храма Дианы, который римляне, влюблённые в греческую культуру, построили по образцу храма Артемиды Эфесской. Между двойной колоннадой святилища и викус Армилустри возвышалось большое здание, в котором вот уже двадцать лет жил верховный жрец авгуров.

Сенатора удивила суматоха, царившая в атриуме. Туда и сюда ходили чем-то озабоченные рабы, и за ними внимательно присматривала миловидная девочка в нарядном одеянии, взятом, очевидно, из сундука матери или сестры.

— Я ищу твоего отца, — с ходу обратился к ней Аврелий.

— Он пробудет в Капуе весь месяц, — тотчас ответила она.

— Как же так? Випсаний заверил меня.

— А, так ты говоришь о моём муже! — протянула девочка, почему-то часто моргая.

Только теперь Аврелий вспомнил, что верховный жрец недавно взял в жёны четырнадцатилетнюю плебейку, обещанную поначалу его сыну, для чего спешно развёлся с первой женой. Красивый дом на холме, однако, принадлежал отвергнутой супруге, что и стало причиной спешного переезда.

— Могу ли я как-то помочь тебе? — прощебетала девочка и, покачивая бёдрами, направилась к сенатору, внимательно наблюдая за его реакцией. Сменив, благодаря браку, своё жалкое существование на престижный статус супруги жреца, новоиспечённая матрона теперь старательно упражнялась в искусстве женского обольщения, но была ещё слишком неопытна и не замечала, что переигрывает.

— Мой отец находится в Авгуракулуме[52] со своими коллегами, — с властным видом проговорил упитанный долговязый юноша, несостоявшийся муж юной мачехи. Наверное, это единственный случай, когда будет опровергнута сентенция Менандра[53] о том, что на свете нет худшего зла, чем мачеха, подумал сенатор, уходя. По взглядам, которыми обменялись молодые люди, в самом деле было понятно, что для жизни в полном согласии им не нужен никакой отец семейства.

На улице возле дома Випсания Аврелия ожидал сюрприз — его поджидал молодой Мамерк в просторной тунике.

— Твои слуги сказали, что ты здесь, сенатор… — робко произнёс он. — Мне нужно поговорить с тобой.

— Я иду в Авгуракулум на встречу с коллегами твоего покойного отца. Можешь проводить меня, если хочешь, — ответил Публий Аврелий, указывая на Капитолий вдали и словно не замечая стоявшего поблизости паланкина.

Будучи очень любопытным по натуре, сенатор научился скрывать свой интерес за фасадом безразличия и быстрым шагом двинулся вперёд, не задавая молодому человеку никаких вопросов.

Но ленивому Мамерку оказалось не под силу идти так же быстро, как сенатор, да ещё при этом вести непринуждённый разговор, поэтому он всю дорогу молчал, и когда они подошли к храму Портунуса[54], в изнеможении опустился на ступени.

— Всегда приятно пройтись немного пешком! — воскликнул сенатор, садясь рядом с ним.

— Самое главное, никто не должен видеть нас вместе, — прошептал Мамерк, с подозрением оглядываясь по сторонам.

— Боишься, наверное, что твоя очаровательная мать тебя накажет, — пошутил патриций.

— Ты не знаешь, какой она бывает, когда злится! — он не стал отрицать предположения сенатора. — Корнелия необыкновенная женщина, — продолжал он, — она умеет как вызывать восхищение, так и добиваться повиновения. Она единственная в семье, кто решался противоречить моему отцу и оказывать на него влияние. Или по крайней мере я так думал, пока не прочёл его последнее завещание! Он всегда уверял мать, что я получу половину состояния, поэтому она отнеслась к новому завещанию как к личному оскорблению и теперь использует все свои связи в Городе, все знакомства в верхах, чтобы опротестовать его.

В числе мужей, любовников и знаменитых родственников прекрасной Корнелии было немало людей, готовых помочь, и, конечно, ей не стоило труда убедить всех, что она не знала о последней воле Катулла, в чём Аврелий сильно сомневался.

Возможно ли, чтобы вечером накануне сатурналий во время их последней встречи, которую она старалась сохранить в тайне, бывший муж не поставил её в известность о своём решении изменить завещание или хотя бы о том, что уже передал папирус верховной жрице.

Если бы Катулл не шагнул с парапета сам, Аврелий без труда представил бы себе, как белые руки прекрасной Корнелии Пульхры подтолкнули его…

— Ты не ценишь усилий своей матери, Мамерк? Она борется за твоё наследство, — не без некоторого презрения произнёс сенатор.

— Я понимаю, что заниматься всем этим должен я, — заикаясь, согласился сын Катулла. — Но мать считает, что мне не хватает необходимого опыта.

— В твои годы некоторые молодые люди уже командуют легионами… — попытался было возразить патриций, но понял, что затевает совершенно пустой разговор.

Поскольку закон запрещал женщинам заниматься политикой, римские матери действовали через сыновей, следуя примеру Ливии Друзиллы Клавдии, чьей деспотичной опеки императору Тиберию удалось избежать, только уединившись на Капри, или грозной Олимпиады, которая своими безаппеляционными распоряжениями донимала бедного Александра Македонского даже тогда, когда он завоёвывал Персию.

Корнелия Пульхра, должно быть, той же стати, решил Аврелий, заметив страх в глазах Мамерка, когда он говорил о матери. Кто знает, как вела себя очаровательная Корнелия со своими любовниками: ласково или агрессивно? Ему хотелось бы узнать это рано или поздно…

— Когда Порций Коммиан рассказал мне, почему ты занялся этим делом, я решил разыскать тебя без разрешения матери, — с некоторой гордостью произнёс Мамерк. — Мне всегда нравился Порций, наверное, потому что не походит ни на моего отца, ни на Аппия. Спокойный, уравновешенный человек, для которого не существует никаких трагедий или непоправимых бед. Его называют легкомысленным. Возможно, и так, но уверяю тебя, что общение с ним — отдохновение для души. Иногда гравитас[55] слишком давит и хочется просто с лёгкостью наслаждаться жизнью. Он говорит, что научился этому у тебя.

— В самом деле? — удивился сенатор, не ощущая никакой лёгкости.

— Так или иначе, он убедил меня, что ты не враг мне, а всего лишь выполняешь поручение отца, каким бы оно ни казалось странным и несправедливым. Я никак не могу поверить, что он оставил всё какому-то выродку, пропавшему двадцать лет тому назад. Ясно же, что он обезумел!

— У безумцев тоже есть своя логика, Мамерк. Очень возможно, он нашёл доказательство, что ребёнок Секунды на самом деле был его сыном, — покачал головой Аврелий.

— Но если он исключил нас из завещания, значит, был недоволен нами, — с горечью рассудил юноша. — Нашего почитания ему оказалось недостаточно, он ждал от нас каких-то великих свершений, и я со своим слабым характером совершенно не оправдал его надежд.

— Аппий, однако, занимал важные должности…

— Но дальше триумвира[56] никогда не поднимался, а отец надеялся увидеть его претором или консулом. Я всегда задумывался, откуда берутся такие ожидания. В сущности, отец ведь тоже не сделал ничего особенного в жизни, кроме того, что трижды удачно женился: Эмилия, Корнелия, Метелла… И вот с последней у него вышла неприятность!

— Что тебе известно о последней жене?

— Только то, что рассказывала мать. Легко догадаться, она относилась к ней очень предвзято. И в то же время не хотела видеть более сильную соперницу на её месте.

— Или вернее — не хотела бы видеть другого сына на твоём месте, — поправил его Аврелий. — Можно только удивляться, что между нею и Аппием, сыном от первого брака, не возник непримиримый конфликт.

— Ну что ты, они всегда во всём единодушны! — заверил Мамерк с лёгким сожалением, словно хотел добавить: «В то время как я для них — пустое место».

— Послушай, юноша, а к чему сводятся твои намерения? Ты станешь требовать у наследника свою часть наследства, если он найдётся?

— Нет, конечно, нет, благородный Стаций! Напротив, я готов прийти к какому-то соглашению из уважения к моему отцу. Существенная сумма в обмен на отказ от его довольно сомнительных прав, которые в любом случае никогда не признали бы законными. — Так Мамерк подошёл наконец к самому главному.

Какое-то соглашение, какая-то компенсация. Он готов договориться, если бы сын Катулла и Метеллы согласился на сделку. Втайне от матери, как утверждал, или же по её совету?

Корнелия — женщина благоразумная и умеет избегать опасности. И если на самом деле за примирительной позицией сына стоит её хитрый совет, то это означает, что расследование намного ближе к цели, чем полагал сам Публий Аврелий.

Юноша, немного отдохнув, поднялся и последовал за сенатором на викус Тускус[57] в храм Весты.

— С тех пор, как отец погиб, — проговорил Мамерк, указывая на гору Велия, — я не решался прийти сюда…

— Пойдём вместе, — предложил Аврелий и свернул на виа Сакра, чтобы присоединиться к толпе, направлявшейся на рынок Мацелла.

Сенатор шёл быстро, и Мамерк, задыхаясь, едва поспевал за ним. Немного занятий в гимнастическом зале пошли бы ему на пользу, подумал Аврелий, а также хорошая мужская компания. Вежливый, тихий, покорный, он многим казался просто безмолвным приложением к своей блистательной родительнице.

И все же, как он непохож на изящнейшую Корнелию Пульхру! Коренастый, при том что мать высокая и прекрасно сложена, робкий и неуклюжий, тогда как она умела держаться в высшей степени непринуждённо, пожалуй, даже нагловато. И глаза у них тоже совсем разные: одинаково чёрные и глубокие, но у Мамерка чуть раскосые, и в его взгляде, казалось, никогда не исчезало неизбывное удивление, с каким олень улавливает в воздухе запах хищника.

— Тело обнаружили в углу, вон там, где сейчас прилавок с зеленью, — объяснил Аврелий. — Два свидетеля, которые видели, как упал твой отец, сидели у колоннады напротив.

Должно быть, они ясно видели, как Катулл падал с самого верха лестницы, ведущей на гору Велия, к храмам Пенатов и Лысой Венеры, как он ударился о портик и оттуда его тело рухнуло вниз. Прыжок был с высоты восьмидесяти или девяноста футов, прикинул сенатор, разглядывая обрыв, один из множества тех, что отличали холмистый рельеф Вечного города.

В Риме трудно провести прямую линию. По иронии судьбы потомки Ромула — народ исключительно рациональный — жили в огромном городе, где не было ничего рационального, начиная с густой сети кривых дорог, проложенных по низинам и возвышенностям. Эти дороги с упорным постоянством взбирались на холмы, обходили их отроги, спускались по их крутым или пологим откосам. Это обстоятельство вступало в противоречие со стремлением рассудительных квиритов придерживаться порядка и геометрической правильности в строгой архитектуре храмов и базилик.

Результатом такого непрестанного противостояния изгибов и строгих форм стал самый прекрасный, самый большой, самый богатый, самый космополитичный город, какой только существовал на земле. И самый опасный.

— Я хочу подняться туда! — решил Мамерк и отправился наверх, не дожидаясь, пока патриций догонит его.

Поднявшись к парапету, с которого, как утверждали свидетели, спрыгнул Катулл, он опёрся на него и проговорил:

— Возможно, это сожаление о том, что я никогда по-настоящему не любил своего отца, но мне легче думать, что его столкнули, а не сам он захотел лишить себя жизни…

«Убийство, — подумал сенатор, — но почему только у Мамерка возникло сомнение, впрочем, вполне закономерное, тогда как Аппий, столь желавший признать завещание Катулла недействительным, ни разу не заговорил об этом? Что мешало первенцу авгура кричать о преступлении, чтоб упрочить своё пошатнувшееся положение наследника?»

— А если мой отец вовсе не был безумцем? — вслух подумал Мамерк. И после долгого, тягостного молчания снова обратился к Аврелию: — Знаешь, иногда я смотрю на молодых людей, которых встречаю на улице, и спрашиваю себя: а что, если кто-то из них мой брат? Мы ведь почти ровесники, могли бы вместе расти… Аппий на двадцать лет старше меня, это совсем другое дело, — признался он, прежде чем торопливо добавить: — Иди по своим делам, благородный Стаций. Я останусь здесь.

Жестом попрощавшись с ним, Аврелий спустился по лестнице. Его ожидали авгуры, и, может быть, они внесут какую-то ясность в его мысли, которые становились всё путанее…