У ночи много секретов

XXVI

Загородная резиденция Аврелия, в своё время отобранная у одного императорского вольноотпущенника благодаря хитрости Кастора, была обустроена не для постоянного проживания, а для встреч с дамами, желавшими скрыть свои развлечения от отцов, мужей или братьев.

В те годы, когда вилла использовалась для этих задач, сенатор обычно проводил на ней лишь несколько дней подряд. На вилле постоянно находились рабы, готовые выполнить любые указания хозяина: затопить печи под гипокаустом, наполнить жаровни горячими углями и, пока нагреется пол, подать хозяину тёплые одеяла и мягкие подушки.

Расстроенный, Аврелий опустился на кровать, устремив взгляд на затянутое слюдой окно, пропускавшее мало света. Он знать больше не желает никакого Сената, никаких Касторов, никаких Сервилиев! Новый год, новая жизнь.

Наверное, и в самом деле пора что-то менять: ему сорок три, возраст, когда мужчина делает последние шаги на трудном пути к окончательной зрелости. Самое время позволить себе какое-нибудь пикантное приключение, которое замедлит неизбежный упадок. Кто знает, может быть, ему следует снова отправиться в путешествие в дальние страны или влюбиться, как в юности…

— К тебе пришли, хозяин, — доложил слуга-привратник, чей хриплый голос заставил сенатора с тоской вспомнить вежливое покашливание Париса.

— Странно, никто ведь ещё не знает, что я здесь!

— Ты ошибаешься, — возразил ему нежный женский голос, и, в жёлтом облаке одежд, с янтарным ожерельем на шее, в дверях возникла прекрасная Корнелия.

Когда Аврелий вновь зажёг свечу, с неё упали только восемь гвоздей[88]. Рассвет ещё нескоро, подумал он, вдыхая горячий запах воска, смешанный с лёгким ароматом кожи Корнелии.

«Любая другая женщина в накинутом холодной зимой жёлтом шерстяном плаще выглядела бы неестественно. Но не она, — подумал сенатор, любуясь локонами, разметавшимися на подушке. — Зачем мечтать о лете? На свете нет ничего лучше, чем зимняя ночь под тёплым одеялом рядом с женщиной, способной бросить вызов богиням…»

Красота добродетельна, считали греки и были столь убеждены в этом, что оправдали куртизанку Фрину, согласившись принять в суде совершенство её тела как доказательство невиновности. По мнению Аврелия, напротив, требовать, чтобы с такой поразительной красотой сочеталась бы столь же удивительная добродетель, означало бы желать слишком многого. Но то, что Корнелия отличалась коварством и хитростью, не делало её менее привлекательной.

Прекрасная Корнелия, коварная Корнелия. Но так ли уж на самом деле она порочна или всё дело в женоненавистнических предрассудках, из-за которых ей не могли простить не только обилие грехов, но и множество достоинств? Сенатор вдруг понял, что размышляет над этим скорее в поисках оправдания для самого себя, чем своей блистательной соседки по постели.

Корнелия была очень молода, когда умерла Секунда, и после развода была бы обречена на бесславное одиночество, не будь у неё столь желанного сына. Только это способно было придать ей статус уважаемой матроны в обществе, где женщин ценили только за плодовитое чрево, производящее потомство. Даже она — знатная, умная, красивая, не избежала бы общей участи, если бы не произвела на свет Мамерка, рождение которого, по всей видимости, лишило её возможности иметь других детей.

Вскоре после этого, движимый своими неутолимыми амбициями, авгур поменял жену и зачал нового наследника, которому предстояло занять место сына Корнелии. Этот чужак оказался препятствием, от которого следовало непременно избавиться. Он был куда опаснее увёртливого Аппия, чьё коварство, болтливость и скабрёзные замечания зародили у служанки Марнии, а может быть, и у Катулла подозрение в супружеской неверности Секунды, подозрение, в которое самой Корнелии очень хотелось верить.

«Насколько же велика её вина?» — думал патриций, гладя её мягкую кожу, которую уберегал от разрушительного воздействия времени ежедневный уход с помощью притираний из ослиного молока.

Корнелия пошевелилась во сне и, приникнув, обняла Аврелия, как самая нежная из любовниц. Но он понимал — лишь после того, как не помогли угрозы и негодование, Корнелия решила пустить в ход своё безотказное мастерство соблазнения. Мастерство, которому он не хотел сопротивляться.

«Да и зачем сопротивляться? От мужчины, будь он даже философ, можно требовать много?: го, — рассуждал Аврелий, — но не того лишь, чтобы он поступал как робкий Ипполит, отказавшись от обольстительных ласк».

С ужасом отвергнув любовные предложения мачехи Федры, юноша из мифа дорого заплатил за своё целомудрие и погиб, сражённый божественным быком, которого направил на него отец, не поверивший его уверениям в невиновности.

«Если бы Ипполит был чуть менее скромным и ответил на призывы мачехи, удалось бы избежать стольких смертей и трагедий», — рассуждал Аврелий, неожиданно вспомнив о запретном чувстве, которое связывало сына верховного жреца авгуров и его юную мачеху.

Двадцать лет назад в семье Катулла сложилась, видимо, такая же ситуация: почти двадцатилетний старший сын и миловидная мачеха, которая страстно желала, но никак не могла забеременеть. Невольно напрашивалось сравнение Корнелии с очаровательной искусительницей Федрой и Аппия с Ипполитом, только куда более сговорчивым.

Оба, должно быть, были уверены, что никто никогда не усомнится в законном происхождении ребёнка, который так похож на брата. Именно на брата. А не на отца, понял наконец Аврелий. Катулл и Корнелия были оба очень высокими людьми, рядом с ними Мамерк сильно проигрывал в росте, и у него были такие же нежные глаза оленёнка, которые так красили лицо Эмилии, матери Аппия.

Это объясняло и завещание: узнав об этом подлом ударе, авгур вынужден был лишить наследства обоих детей — и прелюбодея, и рождённого от него ублюдка — в пользу ребёнка, не признанного добрых двадцать лет тому назад…

— Проснись! — произнёс Аврелий, тронув Корнелию за плечо.

Она открыла сонные глаза и ответила лаской, заставив тело патриция содрогнуться от удовольствия. Но больше не оставалось времени для любви. Теперь пришло время борьбы.

— Мамерк — сын Аппия! — выпалил он одним духом. — Катулл узнал это, и ты убила его!

— Хитрый, ловкий, коварный! — восклицала Корнелия, поднимаясь с кровати во всей своей прекрасной, ослепительной наготе. В её голосе больше не было и следа нежности, а звучал только резкий, враждебный сарказм. — Поздравляю тебя с блистательными умозаключениями! Значит, хочешь навесить на меня предполагаемое убийство Катулла, да? Как жаль, что в ночь сатурналий я оставалась дома со своим отцом!

— О, ради Геракла, моя дорогая! — вскипел сенатор. — Ты считаешь меня глупцом? Твой отец — впавший в детство старик, и он поверил бы всему, что бы ты ни наплела ему!

— Шестидесяти рабов и вольноотпущенников тебе мало, чтобы убедиться в моей невиновности? Ну конечно, я могла купить их всех! Или же искусно обмануть. Я умею это делать. Но под пытками они всё равно заговорили бы, тебе не кажется? — смело ответила Корнелия, думая при этом о том, во что обошёлся бы ей этот каприз, если бы она действительно захотела так поступить, чтобы обеспечить будущее своего сына. Женщина никогда не должна уступать своим желаниям, считала она, только мужчины могут позволить себе такое, а женщина всегда должна думать о деле…

— Ты зачала Мамерка, когда Катулл находился на Сицилии, утверждая потом, будто он родился недоношенным.

— Сенатор, сыщик, философ, а теперь ещё и опытный акушер! — посмеялась над ним Корнелия.

— И неплохой, должен тебе сказать! Который знает, что детей, родившихся раньше времени, отличает отсутствие ногтей, — парировал Аврелий. — Что же касается авгура, я не сказал, что ты сама столкнула его. Ты могла заставить сделать это Аппия, своего сообщника, своего любовника.

— И ты можешь себе представить, как этот куль перепуганной плоти толкает своего отца вниз по склону холма Велия? — с сарказмом спросила Корнелия.

— Весьма почтительный и покорный отцовской воле сын, который, однако, не колеблясь укладывает в свою постель мачеху! — с не меньшим сарказмом ответил сенатор.

— У меня были убедительные причины…

— Да, ты умеешь убеждать, Корнелия. Ты заставила Катулла поверить, будто жена изменяла ему, ты уговорила свою служанку подтвердить эту выдумку и на основании лишь немногих улик заставила осудить мать и её едва родившегося ребёнка!

— Кукушонка! — с презрением произнесла Корнелия.

— Как и Мамерк!

— Не смей так говорить о моём сыне! — взъярилась Корнелия. — Мамерк… Он способен на великие дела!

— Не то ли, которое он совершил под твоим бдительным руководством: убил своего якобы отца, который хотел отказаться от него. Думаю, что на загородной вилле на виа Фламиния именно это ты обсуждала с авгуром накануне его смерти.

Похоже, Корнелия впервые растерялась.

— Стаций, что тебе от меня нужно?

— Мне нужна правда. Ты пришла сюда, великолепно разыграла сцену страсти, подобно тарантулу, чей укус заставляет жертву трястись в безумном танце. Но теперь я вовлекаю тебя в свой танец, Корнелия. И если ты не имеешь никакого отношения к смерти своего бывшего мужа, то скажи правду сейчас, или же, когда я потяну за нитку, ты так и останешься приклеенной к паутине, которую сама же и сплела. Теперь оставляю тебя, чтобы ты как следует подумала над моими словами!

Закрыв за собою дверь, Аврелий удивился, что чувствует себя необычайно легко. Как же это странно и нелогично: он готов покинуть Сенат, потерять услуги Кастора и дружбу Сервилия, при этом так толком и не распутал ни одного убийства и вдобавок ко всему стал любовником женщины, которая вполне сама может оказаться убийцей.

Но настроение редко следует за логикой. Патриций вышел, посвистывая, в большой запущенный сад, который никогда не доверял ни одному садовнику. Над его головой пролетела и спряталась среди ветвей красногрудка. Хорошая примета для того, кто в них верит.

Dulce est desipere in loco — приятно бывает притвориться глупцом в нужный момент, утверждал Гораций, который знал, что говорил. Верховная жрица получила, что хотела, и ответы Корнелии больше не интересовали его, пытался убедить себя патриций. Он проведёт остаток зимы на вилле, вместе с ней, вдали от болтовни сенаторов, колких замечаний секретаря и вечного нытья управляющего…

— Хозяин! — окликнул его чей-то голос, жестоко перечёркивая все надежды. Парис шёл к нему со смущённым и трагическим видом Кассандры, которая поняла, что не может помешать пожару Трои. — Ох, хозяин, если бы ты только знал… Твой дом на Виминальском холме перевёрнут вверх дном! Пёс Помпонии не только мочится у колонн в перистиле, но разогнал всех клиентов и укусил за лодыжку посланца из курии. Филлида, Гайя и Иберина ужасно ссорятся из-за того, кто будет спать последние ночи с секретарём. Фабеллий уже вовсе не появляется в своей каморке, Нефер грозит сбежать в Египет. И словно этого мало! Ты, похоже, забыл про какую-то мастерскую в списке, потому что весь город снова наводнён скандальными светильниками… Ты слушаешь меня, хозяин? — переспросил управляющий, заметив рассеянный взгляд патриция.

— По правде говоря, нет, Парис, — равнодушно ответил Аврелий. — Ты уж сам позаботься обо всём, что сочтёшь нужным.

Управляющий потянул носом, почувствовав исходящий от Аврелия терпкий запах духов Корнелии, который тут же вызвал у него сильное чихание, и молча отступил, всеми порами источая недовольство.

— Парис… — обратился к нему хозяин.

— Слушаю, господин! — обрадовался управляющий.

— Удачи! — добавил Аврелий и отправился дальше в сад.

Летом здесь благоухали нежные цветы шиповника, а сейчас кусты ежевики были украшены тёмными глянцевыми ягодами. Чуть поодаль мокли под зимними дождями зелёные зонтики пастернака и лесного фенхеля. Огород, а не сад, и почти что в городе! Тиберий мог найти семена где-то тут, подумал Аврелий за минуту до того, как его внимание привлекли два небольших домика в дальнем конце луга, невидимые из роскошных хозяйских перистилей.

Заинтересовавшись, он медленно подошёл к краю своих владений. Раньше у него не было случая побывать здесь. Когда-то эта вилла принадлежала вольноотпущеннику Клавдия, а ещё раньше одному коллекционеру, который расписывал керамику на манер старинных греческих мастеров. Во дворе одного из домов ещё сохранилась печь, где художник обжигал свои вазы, и рядом небольшой склад, куда он ставил их на просушку.

Аврелий потрогал почерневшие от дыма камни печи и поворошил пальцем ещё тёплый пепел. Его взгляд метнулся к крохотному складу. От мелькнувшего у него подозрения по спине побежали мурашки.

Он толкнул дверь и вошёл. Весь длинный стол и пол вокруг него были заставлены светильниками, только что вынутыми из печи. Все с прекрасным крылатым лебедем, трепещущим в раскрытых объятиях обнажённой Леды.

У стены Аврелий увидел две корзины с готовыми изделиями, ожидавшими, когда их отвезут в город, где каждый светильник, возросший в цене из-за запрета, будет продан втридорога…

Корнелия надела тунику и накинула плащ. Такой яркий шафрановый цвет могла позволить себе только очень уверенная в себе женщина. На жёлтом фоне блестели распущенные чёрные волосы, без золотой сетки лежавшие в беспорядке, только кажущемся случайным…

Тяжёлое янтарное ожерелье забыто на сундуке возле бронзового канделябра.

— Должна тебе кое-что объяснить, — сказала она, сидя за триклинием, накрытым для завтрака, на стуле, как в давние времена, когда считалось неприличным для порядочной матроны есть лёжа. — Это верно, Мамерк — сын Аппия, но он не знает об этом и не должен узнать. Если бы я не смогла родить ребёнка, то была бы отвергнута. И с Аппием я была в безопасности: он, конечно, не стал быть хвастаться всем и вся…

— Но каким-то образом, спустя столько лет, авгур всё-таки узнал о вашей связи.

— К сожалению! Мы виделись с ним на моей вилле на виа Фламиния накануне того дня, когда произошло несчастье. Он прямо высказал мне своё подозрение. Тогда же сообщил и о том, что только что переписал завещание.

— Ты рассказала об этом своему давнему любовнику?

— Поначалу хотела. Думала позвать Аппия к себе после ужина. Но когда увидела его, такого беспомощного и расстроенного, передумала.

— Ценю твои усилия быть искренней, Корнелия, и не могу не отметить, что они весьма кстати. Утверждая, будто знала о содержании завещания, ты как бы даёшь понять, что не была заинтересована в убийстве бывшего мужа, тогда как Аппий, ничего не зная о нём, должен был бы сильно желать этого. Кто-нибудь ещё знает о ваших отношениях?

— Может быть, Марния, рабыня Катулла, но я не уверена. Она глубоко уважала меня, и как только в доме появилась Секунда, с первого же дня возненавидела её. Во всяком случае, никто не знает, куда она делась, — заметила Корнелия, и Аврелий не стал сообщать ей, что это ему известно.

— Это было, когда Аппия назначили монетарным триумвиром?

— Нет, несколько лет спустя. Мне мало что известно о его карьере, мы редко видимся.

— Что скажешь о фальшивых монетах?

Матрона посмотрела на него так, словно понятия не имеет об этой афере.

— А неприличные рисунки на стенах?

— Это да, моя работа. Мне захотелось отпугнуть Аппия. У него такой же характер, как у Примиллы, а она из тех ханжей, что проповедуют аскетичную добродетель, но способны вытворять что угодно, лишь бы никто ничего не знал! Однако хватит, Аврелий, вспоминать эту старую историю. Нет никаких оснований думать, будто смерть Катулла вызвана чем-то иным, кроме несчастного случая.

— Остаётся одна досадная деталь — завещание, — напомнил сенатор.

— Вот этому у меня как раз есть великолепное объяснение! — оживилась Корнелия. — Представь на минутку — ну чисто умозрительно, разумеется, — что Примилла действительно дочь авгура, и Мамерк — сын Аппия. Выходит, в таком случае по отношению друг к другу они тётушка и племянник? Или, лучше, Мамерк — сын сводного брата Примиллы. Римский закон сейчас запрещает браки между мужчиной и женщиной, если есть родственные связи. Говорю «сейчас», потому что со временем закон может измениться…

— К чему ты клонишь?

— Будем реалистами, Аврелий. Как бы ни старалась верховная жрица, суд никогда не признает Примиллу дочерью Катулла, значит, формально молодые люди не будут считаться родственниками. Если эта старая ведьма вздумала бы отказаться от претензии на сомнительное родство своей племянницы, мы могли бы найти решение, которое устроило бы всех, и Примилла завладела бы не только своей частью наследства, но и всем наследием, выйдя замуж за Мамерка, единственного законного наследника Катулла! — как ни в чем не бывало заключила Корнелия.

Аврелий притворился, будто не проявляет особого восторга, но про себя порадовался предложению, которое и в самом деле могло бы снять все противоречия. Молодой и богатый муж для Примиллы, привлекательная жена для великовозрастного дурня. Да ещё при этом мать и свекровь, какую они оба заслуживают. Порций Коммиан остался бы ни с чем, но он из тех, кто быстро утешится с какой-нибудь танцовщицей, если та будет не слишком сонной…

— Не отвергай с ходу эту идею! — настаивала матрона, подходя к нему. — Если даже за девушкой и числится какой-нибудь грешок, я постараюсь уговорить Мамерка. Но ты должен обеспечить мне согласие верховной жрицы… Или предпочитаешь, чтобы я рассказала ей о ночи, которую в отсутствие твоей подруги Помпонии провела у тебя её племянница?

«Но это шантаж!» — уже готов был возмутиться Аврелий, но тут вошёл слуга.

— Хозяин, к тебе ещё один гость, — произнёс он с печалью в голосе.

Внезапный приезд хозяина на виллу стал для здешних рабов источником бесчисленных проблем. Вот уже года три как сенатор нечасто бывал здесь, тем самым обеспечивая им прекрасное отдохновение от всех забот и массу свободного времени.

Его появление нарушило обретённое ими счастье, лишило многих удобств, возможностей совершать мелкие невинные кражи, а главное — отягощало их беспрерывными поручениями, от которых они уже отвыкли: разводить огонь в гипокаусте, убирать гостиные, чистить опилками полы, принимать гостей, готовить ванну, стирать бельё, гладить одежду, готовить каждый день разные аппетитные блюда…

— Это некий Мамерк…

Корнелия вскочила:

— О, ради пояса святой Афродиты! Он не должен знать, что я здесь! — и Аврелий впервые увидел её действительно испуганной.

— Выйди через задний вход, быстро! — сказал он, указав на перистиль.

Через минуту в комнату вошёл мрачный молодой человек.

— Аппий погиб в инсуле, Я узнал его тело среди тех, кого извлекли из-под развалин. Лицо не пострадало, а вот остальное… Даже вспомнить страшно!

«Подпиленная балка, специально устроенное несчастье, — подумал сенатор. — Что делал Аппий в этом опасном здании? Может, пришёл на встречу с кем-то — с другом, свидетелем, соучастником? Или же…»

Аврелий почувствовал, как кровь загудела в венах: восемнадцать безвинно погибших. Восемнадцать трупов ради того, чтобы спрятать один-единственный. Неумелый убийца, который надеется скрыть доказательства преступления, маскируя его под несчастный случай, и вовремя исчезает. Пожарные уже близко, но здание всё равно рушится. Убийца неопытный, наивный. Глупец. И тем самым много, много опаснее: любого законченного негодяя…

— Как ты думаешь, почему твой брат оказался там? — спросил сенатор.

— Не знаю, что и думать… — в замешательстве проговорил Мамерк. — Я смотрел на эти развалины, когда увидел его среди трупов возле фонтана. Может, он хотел обследовать здание, зная, что оно очень непрочное.

— Спустись с Олимпа, Мамерк, и посмотри в лицо реальности! — вздохнул сенатор. — Ты в самом деле думаешь, будто я поверю, что ты все двадцать лет сидел, словно птенец в гнезде, не замечая ничего происходящего вокруг? Твоя мать плетёт интриги, стремясь осудить невиновного, и ты пользуешься их результатами. Твой отец бросается с Велийского холма сразу после того, как лишил тебя наследства, и ты ещё в чём-то сомневаешься. Твой брат чеканит фальшивые монеты, и ты уверяешь, будто ничего не знаешь об этом. Видишь ли, иногда даже просто закрыть на что-то глаза уже значит совершить преступление!

Мамерк побледнел.

— Я ничего не знал! Клянусь тебе, не знал! — выдавил он.

— Видел ли ты какие-нибудь раны или царапины на лице или на руках брата за несколько дней до смерти отца? — потребовал ответа Аврелий, думая о когтях Адриатика.

Мамерк, похоже, растерялся.

— Мне кажется, ничего не было, ну разве какие-то царапины, какие всегда оставляет цирюльник…

Сенатор нахмурился: отросшая щетина легко скрывает следы и синяки. Когда он виделся с Аппием на Форуме, щёки у него были гладко выбриты, и на них хорошо видны были красные царапины.

— Где вы были с Аппием после ужина в ночь сатурналий, когда притворились, будто идёте играть в настольную игру?

— Не знаю, куда отправился брат. А я со всех ног поспешил к Порцию Коммиану, рассчитывая насладиться продолжением празднества с танцовщицами.

— И всё время провёл с ним?

— Да… Нет… То есть в какой-то момент мы расстались.

— Уединились каждый со своей танцовщицей. И на следующий день у тебя появилась шишка на лбу.

— Я… Наверное, упал. Я был очень пьян и еле держался на ногах, — краснея, признался Мамерк, нисколько не желая вдаваться в подробности. — Но к чему ты всё это ведёшь, устраивая допрос, словно в суде? Ты хуже моей матери…

Никогда не следует упоминать о ком-то всуе, потому что порой можно неожиданно столкнуться с их незримым присутствием. Внезапно слезливый голос Мамерка смолк, а глаза потемнели от гнева.

Обеспокоенный патриций проследил за его взглядом и увидел, что тот смотрит на сундук возле стола, где на самом виду рядом с канделябром и светильниками, поблёскивая, лежало ожерелье Корнелии.

Аврелий хотел было успокоить себя тем, что подобные украшения обычно все очень схожи, но понял, что обманывает себя. Эту редкостную филигранную работу невозможно не запомнить, как и совершенно необычную форму ожерелья — четыре ряда тончайших золотых цепочек с камнями разной величины — от самого маленького до самого крупного.

Мамерк схватил ожерелье и, тряхнув его, посмотрел на сенатора, как пастух на волка, который облизывается возле окровавленной шкурки его любимого ягнёнка.

— Ты, ты… — прошипел он и отшвырнул украшение прочь.

Аврелий постарался припомнить все возможные оправдания, какие обычно приводил обманутым мужьям, надеясь, что они прозвучат убедительно и для сына. Но удостовериться в этом не успел, потому что Мамерк вдруг расплакался и убежал.