У ночи много секретов

XXVII

Аврелий снова надел сенаторскую тогу с латиклавией, собираясь почтить память двух молодых людей, которые отдали свои жизни, помогая тем, кто погибал в горящей инсуле.

На соседнем здании укрепили мраморную доску со словами: «Игнацию и Лурию, SPQR — Сенат и народ Рима».

Идею предложило «Братство Тритона», и все жители квартала, включая воров, проституток и рабов, внесли свою лепту в её изготовление.

— А этих мошенников из курии и не видно! — сказал Муммий, выстраивая своих подчинённых для церемонии открытия доски.

Аврелий опустил глаза: никто из его коллег и не подумал принять участие в начинании, родившемся в народе, ведь тут не удалось бы поважничать и проявить своё влияние.

— «Сенат и народ Рима» — проворчал Муммий. — Народ я вижу, а из Сената здесь только ты.

— Неправда, нас двое! — Возразил чей-то голос.

— О палица Геракла, что здесь делают преторианцы? — нахмурился один из пожарных. — Да ещё и германцы!

Человек, который ответил Муммию Веру, шёл, прихрамывая, вдоль строя солдат императорской гвардии — просторная алая мантия накрывала его тогу с латиклавией.

Народ замер в удивлении.

Вновь прибывшего встретил Аврелий, выбросив вперёд вытянутую руку в традиционном римском приветствии и с трудом сдержав улыбку.

— Аве, Цезарь! — произнёс он, и толпа взорвалась радостными криками.

— Отцы-основатели спешат сюда! — закричала какая-то возмущённая женщина. Как только узнали, что здесь присутствует император, бросились в Субуру, словно куры в час кормёжки, чтобы оказаться в первых рядах.

— Они не нужны нам! Долгой жизни Клавдию, долой сенаторов! — вскинул кулак кто-то в толпе, и остальные повторили его призыв с нарастающей грозной силой.

— Жители Субуры! — заговорил Цезарь, и все затихли. — В одной из этих инсул, недалеко от этой площади вырос Божественный Юлий, самый знаменитый римлянин, плод священных чресл Венеры-прародительницы. Как историк, каким, надеюсь, являюсь, я всегда был убеждён, что великий Цезарь достиг вершины только потому, что кое-чему научился здесь. Что же касается меня, то в вашем квартале я в своё время водил знакомства, о которых храню замечательные воспоминания!

В толпе весело засмеялись, прекрасно зная, что до свадьбы с Мессалиной Клавдий часто бывал у проституток Субуры, предпочитая их знатным дамам во дворце.

— Да здравствует Клавдий, долой Сенат! — снова крикнул кто-то.

— Вот он, Сенат, перед вами, — продолжал император, указывая на Публия Аврелия. — Что касается остальных, не станете же вы уверять меня, будто не позволите навестить Субуру сотне обрюзгших сенаторов. И прошу вас, отнеситесь к ним с уважением, потому что уж очень они обидчивы, — иронично заметил император, и пока несколько молодых людей спешно расчищали отцам — основателям проход в толпе, завершил: — Передаю вам некоторую сумму из моих личных средств на восстановление разрушенной инсулы. А теперь почтим память наших мужественных сограждан в присутствии Сената и народа Рима!

— И его государя! — восторженно вскричала толпа. В ответ император как верховный военноначальник ударил себя в грудь кулаком, желая таким военным приветствием выразить уважение пожарному Игнацию и рабу Лурию.

Затем он негромко обратился к Аврелию:

— Ты должен оказать мне одну услугу. Неужели оставишь курию как раз сейчас, когда на меня нападают со всех сторон? Кто-то пустил слух, будто это я чеканю фальшивые деньги с тем, чтобы пополнить государственную казну!

— Их нашли даже в храме Сатурна, не так ли? — спросил Аврелий, внимательно выслушав Клавдия. — Я давно подозревал, что фальшивые монеты поступают из казны без всякого контроля. Ничем другим невозможно объяснить их появление в огромном количестве по всему городу. И только у монетарных триумвиров есть ключ для прохода в укреплённый коридор возле хранилища.

Клавдий покачал головой:

— Монетарные магистраты вне всякого подозрения.

— А если восковая копия формы была сделана много лет назад? — предположил Аврелий. — Что, если какой-нибудь бывший триумвир сговорился с фальшивомонетчиками и заменил одну или две отгрузки поддельными монетами?

— И кто у тебя на уме? — нахмурился Клавдий, совсем как тогда, когда расшифровывал этрусские и финикийские надписи.

— Старший сын авгура Курия Катулла Аппий, который погиб здесь во время обрушения здания. Думаю, он повинен в мошенничестве и убийстве своих сообщников, но у меня нет ничего, никаких доказательств!

— Что бы ты сказал, если бы мои германцы провели небольшой обыск в его доме? — улыбнулся Клавдий. — Если бы там нашлись доказательства его вины, то все попытки втянуть меня в этот скандал окончились бы полным провалом, Помоги-ка мне, Аврелий!

— Я — эпикуреец, меня не интересует общественная жизнь, — ответил патриций.

— Что ты имел в виду? — Клавдий Цезарь притворился удивлённым. — Я всего лишь попросил тебя подать мне руку. У меня болит нога, не говоря уже том, что я всё время путаюсь в этой проклятой пурпурной императорской мантии.

И оба прошли сквозь расступившуюся, аплодирующую толпу. Садясь в свой паланкин, Клавдий заметил:

— Я считаю, что человек, способный взмахнуть первым же знаменем, какое окажется под рукой, уже по горло в политике, хочет он этого или нет. Тебе следует иногда прислушиваться к словам учителя!

Отпустив руку Клавдия Цезаря, Аврелий внезапно почувствовал облегчение. И тут же увидел в толпе двух человек, которые с трудом пробирались сквозь неё, точно так же, как только что это делал он сам, поддерживая хромающего императора.

В женщине-калеке он сразу узнал проститутку Персеиду, заметив в то же время, что с её спутником явно что-то не так.

И вдруг вспомнил голубой тюрбан и цветастый плащ, которые видел на развалинах инсулы: этот человек должен находиться не в Субуре, а в Эребе и стоять там перед Миносом и другими адскими судьями. Но Каллипп, хоть и без пышной бороды и яркого головного убора, был жив-здоров.

И оба они тут же исчезли в толпе. В сильнейшем недоумении, Аврелий всё же успел заметить, в какую лачугу вошла проститутка.

Пара шагов, и вот он уже стоит перед ней.

— Давай его сюда, Персеида! — потребовал он, громко стуча в дверь.

— Тсс! Тише… — прошептала она, показавшись в узком проёме.

Войдя внутрь, сенатор не стал терять времени и соблюдать приличия, а сразу же набросился на Каллиппа.

— Негодяй! — гневно вскричал он. — Прячешься после того, как устроил эту бойню!

— Нет, нет, с чего ты взял! — пролепетал Каллипп, пятясь в страхе. — Я только хотел спастись, когда всё вокруг обрушилось, и, убегая, потерял тюрбан и плащ. А когда услышал, что меня сочли погибшим, решил скрыться, ведь «Братство» собиралось разоблачить меня как осведомителя стражей порядка и содрать с меня шкуру…

— Не отдавай его «Братству», в сущности, это славный человек! Бил меня совсем мало, и никто честнее него не оценивал краденые вещи… — стала защищать его Персеида в силу слепой привязанности старой проститутки к своему первому сутенёру.

— Что тебе известно? — сенатор заговорил спокойнее, чтобы Каллипп догадался, что он, в общем-то, готов поторговаться.

— Тиберий помогал Адриатику с фальшивыми монетами. Они заносили их в коридор казны и заменяли настоящие.

— Это уже известно. Сейчас императорская гвардия обыскивает дом сообщника Аппия, надеясь найти ключ от двери, ведущей в коридор.

— Аппий, управляющий инсулы… — вмешалась Персеида. — Я слышала, что этот жадный мерзавец тоже остался под развалинами… Есть всё же справедливость на Олимпе!

— Я столкнулся с ним и его братом на лестнице незадолго до того, как всё рухнуло, — продолжал Каллипп. — Думал, он идёт к нанимателю за платой, а он поднялся этажом выше.

Аппий шёл туда, где была подпилена балка, подумал Аврелий, и Мамерк был с ним. А вскоре после этого, ещё до того, как случилась беда, какой-то молодой человек позвал пожарных.

У кого могла запоздало заговорить совесть, если не у кроткого, мягкого, одинокого и безвольного юноши? Который остался теперь единственным наследником огромного состояния, не имея ни отца, ни братьев, которые стали бы оспаривать его.

Мамерка нет дома, сообщил Аврелию привратник, напыщенность которого при виде солдат императорской гвардии быстро превратилась в слащавую угодливость.

Он сообщил, что со вчерашнего дня молодой хозяин пребывал в сильном потрясении и впервые в жизни спорил с матерью. Обыск в это утро ещё более расстроил его. Он присутствовал на нём до того самого момента, когда открыли сундук брата и нашли в нём ключ вместе с кипой документов. Взглянув на папирусы, он поспешил из дома, сказав, что идёт к Порцию Коммиану. Скромному привратнику неизвестно, туда ли он направился, но если сенатор готов подождать, он может послать слугу, чтобы проверить.

Аврелий отклонил это предложение. Он сам пойдёт к Порцию, но сначала поговорит с управляющим весёлого заведения «У царицы Савской», единственного в городе, которое привозит танцовщиц из Счастливой Аравии[89].

Выйдя из весёлого дома, где танцовщицы посоветовали ему иметь их в виду для своих будущих праздников, патриций остановил общественный паланкин.

— К Целию и как можно быстрее! — приказал он.

Короткий разговор подтвердил подозрения, и теперь он старался успеть вовремя. В сравнении с его бравыми нубийцами эти носильщики казались ему такими же медленными, как знаменитая черепаха, которая бросила вызов Ахиллу и неминуемо должна была проиграть, что бы ни утверждал парадокс Зенона[90].

«Почему Мамерк отправился именно к Коммиану?» — спрашивал себя Аврелий. Может быть, он прочитал в папирусах брата что-то такое, что заставило его усомниться в законности своего происхождения и немедленно обратиться к единственному человеку, который хорошо знал историю семьи?

Его воинственные намерения и волнение из-за янтарного ожерелья, увиденного в доме сенатора, были столь велики, что позволяли предполагать самые печальные последствия…