У ночи много секретов

V

Известно, что богатые люди могут позволить себе множество причуд, в том числе самых необыкновенных и странных. Ещё бы — ведь далеко не всегда им приходится утруждать себя их самоличным исполнением.

И первым следствием решения сенатора взяться за дело стало дополнительное поручение Кастору. Секретарь собирался провести несколько часов в каком-нибудь трактире за игрой в кости, но ему пришлось носиться по всему городу, уговаривая родственников и друзей авгура встретиться с Аврелием, чтобы прояснить некоторые обстоятельства.

— Итак? — поинтересовался на другой день патриций, встретив Кастора, вернувшегося в домус на Виминальском холме со списком необходимых имён в руках.

— Ничего определённого, хозяин. Они так упрямо отказываются от встречи с тобой, будто ты несколько лет провёл среди прокажённых.

— К счастью, пока ты бродил по городу, я получил одно приглашение.

— Уже знаю, мой господин. Я встретил на улице Порция Коммиана, опекуна молодой Метеллы Примиллы, которого верховная жрица считает ненадёжным. Подозреваю, что он специально поджидал меня. Во всяком случае, об этом говорит приличная награда, которую он сунул мне, чтобы я уговорил тебя согласиться на встречу.

— Пойду к нему сегодня вечером, Кастор. Порций — единственный человек, который не связан с семьёй Катулла и не рассчитывает на его наследство, поэтому он мог бы помочь в расследовании.

— Как только он заговорил о тебе, рот у него сделался шире виа Сакра даже там, где проезжают триумфальные колесницы, да и царь Мидас[32] не сумел бы лучше выразить свой восторг, если бы на двадцатый день голодовки ему подали мясное блюдо от Ортензия! Порцию определённо нужна какая-то услуга, или он всего лишь надеется выкачать из тебя деньги.

— А ты не допускаешь, Кастор, что он просто симпатизирует мне? — возразил задетый за живое Аврелий. Александриец посмотрел на него, задумавшись, словно даже не рассматривал такую возможность. — Подтверди ему, что буду в девятом часу.

— Хозяин, хозяин, грядут беды! — прервал их разговор запыхавшийся Парис, входя вместе с Сервилием. — Корнелии потребовали возместить недостачу, которая образовалась во время твоего недолгого пребывания в должности консула. Речь идёт о трёх ассах с каждого сестерция от суммы в семьсот миллионов, и по закону они могут привлечь тебя к суду!

— Это только один повод, Аврелий. Они найдут ещё тысячи других, лишь бы досадить тебе, — озабоченно заметил Сервилий.

— И сделали уже немало, — простонал управляющий. — Эмилии обвиняют тебя в подстрекательстве к мятежу из-за того, что ты установил статую Гая Мария на форуме Арелат в Галлии.

— Но это же памятник спасителя Рима, и он семь раз избирался консулом! — изумился Аврелий.

— Сейчас, во времена национального примирения, кое-кто может решить, что, чествуя ветеранов Мария, ты хочешь обидеть славных воинов Суллы, — объяснил Сервилий, хорошо разбирающийся в тонкостях политики.

— Я не собираюсь поддаваться запугиваниям! — выпрямился сенатор. — Это вопрос справедливости!

— И гордости, мой господин. С тех пор, как Аппий посоветовал тебе держаться от него подальше, ты словно с ума сошёл, вздумав заняться делом о наследстве. Хочешь показать, будто никто — ни Курии, ни Корнелии, ни Эмилии — не могут приказывать тебе, — рассмеялся секретарь.

— Не провоцируй хозяина, Кастор! Ты же знаешь, какой он упрямый… И словно этого мало, моя жена не может успокоиться из-за этого мальчика-раба, упавшего с инсулы, — посетовал Сервилий.

— Я пробовал найти его хозяина по имени на ошейнике, — покачал головой секретарь. — Но в списках вольноотпущенников, приехавших из Адрии, не нашёл никакого Адриатика, владеющего рабом по имени Тиберий.

— Получается, что этот ребёнок явился словно ниоткуда… — согласился Сервилий.

— И туда же вернулся. Всё, что осталось от него вот эта монетка… — с печалью заметил Аврелий, вертя в руках серебряную монету, отнятую у маленького раба.

— К тому же фальшивая, — заметил Кастор, едва взглянув на неё.

— Что-что? — насторожился сенатор.

— Довольно грубая подделка, мой господин, — с удовольствием объяснил александриец. — Посмотри, как плохо прорисовано лицо Цезаря, — уверенно продолжал он.

Никому не пришло в голову усомниться в его познаниях, поскольку среди занятий, в которых Кастор преуспевал в молодости, было и ремесло фальшивомонетчика. В этом благородном искусстве он был так силён, что обманул даже мстительных священников Амона-Ра. С другой стороны, именно в тот момент, когда из-за них он оказался в отчаянном положении, и познакомились хозяин и слуга…

— В прошлом бывало, что Монетный двор выпускал такие, — заметил Сервилий.

— Конечно, во времена гражданских войн, когда государственная казна была пуста и срочно требовались деньги, чтобы платить легионам, иначе они взбунтуются, — припомнил сенатор. — Тогда некоторые бессовестные консулы не постеснялись запустить в оборот фальшивые монеты, покрытые лишь тонким слоем серебра. Достаточно ненадолго опустить медную монету в расплав этого драгоценного металла, и можно быстро пополнить фонды, необходимые для войны. И неважно, что гражданам при этом приходится платить за модий[33] зерна двойную цену.

— Такие деньги, медные внутри и серебряные снаружи, не раз видели и в прошлом веке. А Ливий Друз даже добился от Сената одобрения чеканки фальшивых монет — по одной на каждые шесть настоящих! Драгоценного металла всегда не хватало, а сегодня это становится большой проблемой, потому что привычка к роскоши побуждает многих утончённых квиритов приобретать на Востоке много дорогих товаров… — уточнил Сервилий, указывая на подушки и шторы из шёлка, привезённого из далёких краёв по ту сторону Индии.

— Ничто не говорит о том, что за этой нелегальной чеканкой стоит монетный двор, — возразил Аврелий. Будучи дружен с императором Клавдием вот уже более двадцати лет, он отказывался верить, что тот способен допустить порчу монеты, лишь бы свести концы с концами. — И в любом случае, фальшивые они или нет, нужно понять, каким образом этот мальчишка завладел монетой, чтобы потом сразу же так глупо умереть. Может, стоило бы разобраться немного в этой истории…

— Напомню тебе, что ты уже обещал заняться другим делом, — заметил Кастор, опасаясь, что на него свалится дополнительная работа.

— Я и в самом деле намерен немедленно заняться поисками наследника, — подтвердил сенатор. — Сегодня вечером отправлюсь к Порцию Коммиану, а ты, Сервилий, постарайся заставить Коллегию авгуров официально ответить на мои вопросы.

— Авгуров? — переспросил секретарь. — Мой господин, ты ничего не узнаешь от этого сборища старых придурков, страдающих от искривления шеи из-за того, что они беспрерывно пялятся в небо!

Услышав такие святотатственные слова, набожный Парис, до сих пор уважительно молчавший, не выдержал и с возмущением заявил:

— Толкование полёта птиц — древнейшее искусство, которое всегда давало правдивые предсказания!

— Точно так же, как и предсказания оракула святых кур! — рассмеялся нахальный грек, имея в виду птиц, от аппетита которых зависели взгляды богов на деяния смертных. — А эти проклятые пернатые становятся всё капризнее. Последний раз, когда хозяину понадобился благоприятный ответ, мне пришлось кормить их лапшой с мёдом.

Возмущённый Парис опустил глаза, а Сервилий заметил:

— Авгуры любят окружать свою работу ореолом тайны, поэтому я очень сомневаюсь, что удастся расспросить их о чём-либо. Верховная жрица всё же могла бы поговорить с Юнием, его дочь — весталка, а сам он собирается жениться на бывшей верховной жрице.

— Оставим их! — решительно заявил Аврелий, на корню отвергая идею обратиться к жениху Нумидии, над дочерью которого он недавно посмеялся в храме Весты.

— Только и остаётся, что подкупить кого-то — высказался рассудительный Кастор. — Кто из них нуждается в деньгах?

— Оросий Петиний питает слабость к гладиаторам, и не только на арене, — с готовностью сообщил Сервилий. — Говорят, что мурмиллон[34] Урсус выудил из него целое состояние. Есть ещё Гай Анкарий, который проиграл в кости даже тогу, в которой ходит. Не говоря уже об Авле Випсании Приске, тому пришлось возвратить первой жене всё приданое, чтобы жениться на четырнадцатилетней девочке, которая перед этим была обещана его сыну… Все остальные вполне состоятельны, но трёх нам недостаточно!

— Значит, нужно к звону сестерциев добавить знак божественной воли. И об этом позабочусь я, мой господин, если, конечно, разрешишь мне добраться до вольера на Сакса Рубра[35], — предложил Кастор и, наверное, подробно раскрыл бы свои планы, если бы в этот момент в комнату не влетала воинственно настроенная Помпония.

— Вот вы где! И все готовы заняться поисками потерянного наследника! А кто подумает о гибели маленького Тиберия? Кто вам сказал, что его смерть никак не связана с самоубийством Катулла? Оба погибли, упав с высоты…

Аврелий в сильном сомнении покачал головой. Интуиция Помпонии оказывалась почти безошибочной, когда речь шла о тайных связях, пылких страстях и запретной любви, которую выдавали взгляды и едва заметные признаки. Но одно дело раскрывать любовные тайны, пусть даже императрицы, и другое дело — сопоставлять самоубийство авгура со смертью маленького несчастного раба.

— Фальшивая серебряная монета, несомненно, связывает эти два преступления! — с волнением произнёс Сервилий, всегда готовый поддержать супругу.

— Но храм Юноны Монеты, где находится императорский Монетный двор, расположен на Арксе[36], а не на Велии, — возразил сенатор.

— А при чём здесь это? — ответил Сервилий. — Бродя по городу во время сатурналий, мальчик, наверное, увидел кое-что лишнее, из-за чего от него и поспешили избавиться!

— И не забывайте, что Тиберий был брошенным ребёнком, точно таким же, как сын Катулла, от которого тот отказался двадцать лет тому назад. И это второе общее обстоятельство, — добавил Парис, встревая в разговор.

— Воришку звали Тиберий, как и отца авгура. Это не может быть случайностью… — с волнением воскликнула Помпония.

Аврелий растерялся от хрупкости этих запутанных построений и решил, что пришло время вмешаться, прежде чем Сервилий, глядя на горизонт, придёт к выводу, что земля плоская, как монета, а Помпония не заявит, что боги создали луну как фонарь, чтобы освещать людям дороги по ночам.

— У всех собак четыре лапы. У моего кота тоже четыре лапы. Значит, мой кот — собака, — возвысил голос сенатор.

Что ты хочешь этим сказать? — возмутилась матрона.

— Что не все выводы истинны и не все совпадения значимы, — ответил патриций. — Так рассуждая, мы сможем дойти до того, что у Тиберия было десять пальцев, ровно столько же, сколько у Катулла, и что он точно так же дышал носом и говорил ртом.

— Всегда можно найти что-то общее между двумя разными событиями, даже если они никак не связаны, — пришёл ему на помощь Кастор. — Это хорошо знают предсказатели. Они используют такой приём, чтобы обманывать людей, рассказывая им кучу банальностей, которые могут относиться к кому угодно. Я сам применял эту безошибочную систему, когда продавал гороскопы в Тире. Так что не слишком потворствуйте своему воображению!

Секретарь говорил резко и даже несколько язвительно. Дела складываются всё хуже и хуже, думал он. С того дня, когда несколько лет назад хозяин стал пренебрегать такими приятными занятиями, как званые ужины, игра в кости или прилежное посещение борделей, а принялся выслеживать убийц, ему, Кастору, всё время приходится делать хорошую мину при плохой игре, так или иначе приспосабливаясь к новой ситуации.

Но перспектива жить рядом с тремя (даже с четырьмя, если считать Париса) сыщиками-любителями, занимающимися расследованиями убийств, никак не вписывалась в его планы. Это было выше того, что способен был вынести здравомыслящий грек.

Поэтому, если учесть, что Киликия[37] не так уж далеко, наверное, пора бы всерьёз начать думать о том, чтобы перебраться туда. За более чем пятнадцать лет службы у сенатора он сумел выудить у него такую кучу, денег, что её вполне хватит, чтобы наслаждаться любыми радостями жизни вдали от всех тайн, преступных историй и, самое главное, от трупов.

— Если хозяин Тиберия торговал брошенными детьми, то стоило бы найти его. Тогда, возможно, удалось бы отыскать и сына Метеллы Секунды, — настаивала тем временем Помпония, решив вовлечь Аврелия в эти поиски.

— Попрошу помочь Муммия, — пообещал патриций.

— Этого недостаточно! — возразила упрямая матрона. — Крайне важно осмотреть место происшествия в инсуле. Когда мы отправимся туда?

— Только этого не хватало! — ужаснулся её муж, схватившись за голову. — Неужели ты думаешь, что можно появиться в Субуре в парике, осыпанном золотой пудрой, в столе из индийского шёлка с пурпурным шлейфом, который несут за тобой четыре служанки? Ты и шагу не успеешь ступить, как на тебя нападут… Мне даже страшно подумать, что станет с тобой и с твоими служанками. Нет, нет и нет!

Аврелий в изумлении посмотрел на него. Сервилий всегда был таким покладистым, таким счастливым подкаблучником, а тут вдруг поднял настоящее восстание. Даже живот выпятил, чтобы выглядеть поважнее.

— Я не позволю тебе идти в игровые притоны и лупанарии, где полно воров, проституток и пьяниц!

— Я прекрасно умею защищаться, — с недовольством ответила Помпония, ища взглядом поддержки хозяина дома.

Сенатор покачал головой, в ужасе представив себе, как величественная матрона отбивается зонтом от своры жутких бандитов, с трудом удерживая равновесие в своей монументальной обуви, сшитой по последней моде.

— Сервилий прав, лучше, если я пойду туда один. А ты можешь разузнать всё про семью Катулла, — решил он.

Его слова подействовали на горячую увлечённость Помпонии подобно потоку холодной воды на раскалённые камни в парной бане, причём Аврелию даже показалось, будто он слышит шипение.

— Если боишься, что помешаю… — холодно произнесла она, окидывая старого друга взглядом, каким, должно быть, царь Тулл Гостилий посмотрел на Меттия Фуфетия[38], когда узнал о его гнусном предательстве.

Помпония накинула на себя яркое покрывало, вздёрнула нос и, выбрав на подносе огромный подрумяненный блин в инжирном соусе, быстро съела его, едва сдерживая слёзы.

— Ну ладно, дорогая, будь же благоразумна: мы ведь беспокоимся только о твоей безопасности, — утешил её муж.

Матрона неожиданно быстро вняла доводам разума. Против обыкновения даже слишком быстро.

Амфора с медовым вином и торжественное обещание сенатора завтра же отправиться в Субуру закрепили примирение.

— Расскажи мне всё, что знаешь о семье Метеллов, — рискнул спросить патриций, видя, что она сменила гнев на милость.

— Это одна из самых древних и уважаемых семей в Городе, — заговорила Помпония, — она известна не только выдающимися мужчинами, но и женщинами, которые всем — и красотой, и образованностью — превосходили самых знаменитых женщин в истории Рима, прославились как тонкие знатоки литературы и философии. Мы ведь не можем забыть, что…

— Помпония, — прервал её Аврелий, рё ты же хотела рассказать о семье Метеллов.

— И о её женщинах, разумеется. И тут я имею в виду, прежде всего, Цецилию Метеллу Балеарику, Цецилию Метеллу Далматику, это жены Скаура и Суллы, а также Цецилию Метеллу Кретику, супругу Красса, похороненную в мавзолее на виа Аппиа. Кстати, тебе надобно знать, что…

— Переходи к семье Изавриков, — посоветовал сенатор, опасаясь, что придётся выслушать генеалогию всех семей Города.

— От этой семьи остались только верховная жрица и её племянница — младшая сестра покойной Секунды, бедняжки, которую обвинили в супружеской измене. Забавно, хотя она была первым родившимся в семье ребёнком, её назвали Секунда, что значит вторая, потому что она пережила сестру-близняшку. Примилла Метелла, напротив, носит это имя в честь бабушки по материнской линии. А это была Прима из семьи Брутов, но не убийцы Цезаря, конечно, а из боковой ветви, которая восходит к Юнию Бруту Бубульку, консулу во время самнитских войн, через Юния Брута Оратора и Юния Брута Альбина, которого усыновила семья Постумиев. Очень благочестивая семья. Последний отпрыск тоже член Коллегии авгуров, а его дочь — весталка.

Аврелий почувствовал, что у него начинает гудеть голова, как происходило всегда, когда Помпония принималась блуждать по лабиринтам родственных связей.

— Словом, если говорить коротко, были две Метеллы, но теперь осталась только одна, та, что моложе, и её зовут Примилла, — заключил он.

— А я что говорила? Прекрати всё время перебивать меня, а то я теряю нить! — рассердилась матрона. — Так вот, как я уже сказала, Примилла Метелла последний потомок семьи Изавриков. Это молодая скромная и замкнутая девушка, живущая в тени своей тётушки, верховной жрицы. Квинция Изаврик взяла на себя опеку, заменив Порция Коммиана, дальнего родственника, который по закону является отцом семейства девушки, но не имеет ни малейшего желания нести какую-либо ответственность.

— Примилла обручена?

— Ну что ты! Несмотря на свои двадцать лет, у неё никого нет, и она так и останется старой девой, если тётушка не постарается найти для неё хоть какого-нибудь мужа. Никто не понимает причину такого безразличия к судьбе племянницы. Некоторые считают, будто она хочет сделать из неё весталку. И, чтобы девушка тоже захотела этого, тётушка с самого детства учила её готовить мола сальса[39]. Но Примилла вовсе не собиралась всю жизнь охранять святой огонь, поэтому обратилась к своему законному опекуну Порцию Коммиану. Ты, конечно, уже понял, что речь идёт о сыне трибуна? Не путай его с Децимом Коммианом, внуком Цензора, и тем более с Порцием Коммианом, который скончался в прошлом году от злокачественной лихорадки… — сыпала именами неутомимая Помпония, и Аврелий, слушая её, решил, что не станет приглашать её на ужин, иначе придётся выслушать подробнейший рассказ обо всех превратностях жизни римских аристократов со времён Ромула и Рема.

— Итак, Квинция нисколько не заботится о том, чтобы найти мужа Примилле Метелле, — снова прервал он её.

— Тётушка или не тётушка, но у Метеллы, конечно, могли бы найтись претенденты на её руку, при том громком имени, какое она носит, — рассудил Сервилий, поспешивший воспользоваться паузой, пока жена переводила дух, чтобы вступить в разговор.

— И вот тут ты ошибаешься, дорогой! Громкое имя не съешь за обедом и не накормишь им легион слуг! — сразу же опровергла его супруга. — У Примиллы есть только домус на Палатинском холме, необычайно престижный из-за места, где он расположен. Но он целиком, от фундамента и до самой крыши, в долгах. Поэтому лучшее, на что она может рассчитывать, — выйти замуж за кого-нибудь из тех новых богачей, которые спят и видят себя хозяевами старинного домуса, ведь его можно выдавать за фамильное достояние. Кое-кто, по правде говоря, уже появлялся с такими предложениями, но тётушка Изаврик каждый раз накладывала вето: она, мол, не может допустить, чтобы муж племянницы был не знатных кровей. Однако, к сожалению, кроме аристократического имени, девушка ничего больше предложить не может. Не сказать, что уродлива, но какая-то неуклюжая и совершенно не умеет делать причёску!

«Любопытно. Надо бы навестить её», — пообещал себе Аврелий.

— А что касается дела маленького раба, дай слово, что, если в Субуре всё в порядке, забудешь об этом навсегда.

— Клянусь! — воскликнула Помпония, скрестив за спиной пальцы и обратившись с молитвой к Лавинии, богине лжи.