У ночи много секретов

XIII

Открыв один глаз и увидев, что ещё темно, Аврелий тотчас закрыл его и снова затих под одеялом: нет ничего приятнее, чем нежиться в постели таким холодным зимним утром, как это.

— Проснись, хозяин, нас ждёт работа! — ворвался в этот момент Кастор с громогласным криком. — Вот список мастерских, которые нужно обыскать. Парис посоветовался со мной, чтобы составить его как можно точнее! — добавил он с ухмылкой, подавая патрицию таз для умывания и настой греческого сена для подмышек. Филлида и Иберина развернули набедренную повязку и шерстяную тунику, а брадобрей Азель взялся за бритву.

Аврелий зевнул, смирившись со своей судьбой.

— Ну и давненько уже так не веселились в этом доме! — протянул словоохотливый секретарь, услышав в ответ что-то вроде глухого рычания.

Гладко выбритый и плотно позавтракавший патриций почувствовал себя лучше и отдал Кастору новое распоряжение:

— Сегодня будет облава в Субуре. Пошли кого-нибудь предупредить Лурия, старейшину «Братства Тритона», чтобы не выходил из дома: мне нужно поговорить с ним, и я не хочу, чтобы его арестовали. Что же касается тебя, Кастор, то не могу понять, что это тебе взбрело в голову поддержать управляющего с этим его дурацким списком!

— У Париса свои причуды, нужно, чтобы он получил хоть какое-то удовлетворение, — объяснил александриец с несвойственным ему снисхождением. — Я лично вину в нём идиота, который поднял на ноги весь Сенат из-за какой-то девки, обнявшей курицу.

— Это всего лишь отвлекающий манёвр, Кастор, — проворчал Аврелий. — В такой холод, как этой зимой, понятно, что цены за аренду взлетели к звёздам, и на дрова тоже. Некоторые граждане стали ворчать, требуя, чтобы курия взяла цены под контроль. Но подавляющее большинство недвижимости и лесов принадлежит самим отцам-основателям, и они вовсе не намерены идти на уступки в этом вопросе. Следовательно, чтобы не утратить поддержки народа, нужно для видимости развить какую-нибудь бурную деятельность и показать, что Сенат работает во имя общего блага. А что может быть лучше самой дешёвой морализаторской кампании? С завтрашнего дня недовольные римляне примутся горячо спорить по поводу Леды и лебедя, забыв про выселения, недостаток топлива и заоблачные цены…

— И пострадают при этом только гончары… и, разумеется, сенатор Стаций, который, реквизируя формы для отливки, поплатится своей репутацией ценителя искусства, — разбушевался грек. — Ладно, смирись с волей богов, хозяин, и надевай варежки. Паланкин ждёт тебя!

Как патриций и полагал, инспекция вылилась в долгую и мучительную процедуру. По счастью, указанные глиняные светильники изготовляли, как правило, крупные мастерские, имевшие обширный ассортимент других гончарных изделий, так что их существование не зависело от этого единственного предмета.

Аврелий побывал в нескольких мастерских — на южном берегу Тибра, на викус Порта Тригемина, на Форуме Олиторио — и всюду забирал формы, складывая их в матерчатые мешки и помечая определённым знаком.

В полдень он побывал в мастерских и на Эсквилинском холме. Оставалась только лавка в переулке между виа Аргилетум и Кливиус Пуллиус, рядом с Субурой скромная постройка, крытая черепицей, притулившаяся между ветхими инсулами. За нею в глубине оказался небольшой двор, где находилась печь для обжига, такая маленькая, что могла принять в свой огненный зев вещицы лишь самых скромных размеров.

Вся семья — отец, мать, две дочери и их мужья — собрались возле приставленного к стене верстака, на котором лежали три формы, позволявшие отлить распутную птицу и прекрасную Леду в различных вариантах страстных объятий.

Чьи-то не слишком ловкие руки недавно попытались преобразовать фривольный сюжет в более невинный: по замыслу художника теперь это должно было изображать целомудренную девушку, кормящую утку. Но из-за неопытности и поспешности мастера результатом этих добродетельных усилий явилась сцена, которая выглядела ещё более двусмысленной, чем предыдущая…

— Всё в порядке, не так ли? — с тревогой спросил гончар.

Аврелий сдвинул ногой валявшиеся на земле черепки, желая убедиться, что нигде не осталось никаких следов похотливого пернатого, и тут его внимание привлёк кусок металла, валявшийся в куче мусора, слишком маленький, чтобы быть деталью светильника.

На одной его слегка искривлённой стороне читались крохотные заглавные буквы «ВА».

— Это твоё клеймо? — спросил Аврелий отца семейства.

— Нет, благородный сенатор, — ответил гончар. Меня зовут Фронтей, и у меня ещё нет своего клейма. Мы всего лишь пару недель назад перебрались сюда из Остии. Печь для обжига здесь использовали не в полную силу, да и работали только двое — мужчина и мальчик. Я же, напротив, сразу понял, что могу перевезти сюда всю свою семью, вместе с зятьями, потому что наверху хватит места для всех. Когда же я узнал, что и цена подходящая, то влез по горло в долги, чтоб выкупить эту собственность у некоего Адриатика, который жил туг прежде…

— Адриатика? — навострил уши Аврелий.

— Этот тип продал мне своё производство. Мы решились ради этого на большие траты, господин, — продолжал отец семейства, пока остальные стояли опустив головы. Все смирились с конфискацией, словно со стихийным бедствием, ниспосланным богами или властями предержащими, задумавшими по совершенно непонятным причинам разорить их — шесть человек, чья жизнь зависела от этих форм, которые патриций должен был забрать и уничтожить…

— Эти формы уже были здесь, когда мы купили мастерскую, и после постановления Сената мы собирались избавиться от них.

Аврелий не ответил, но молча указал на слишком откровенную деталь, словно подсказывая, что именно следует исправить, и не стал делать того, чего они так опасались, — отбирать у них источник благосостояния.

Вскоре сенатор снова вышел в переулок, и вслед ему неслись искренние благословения всей семьи.

— И на этом поставим точку, — вздохнул Кастор.

— Похоже, у Адриатика был склад в соседнем переулке, постарайся найти его, а я тем временем схожу к фонтану Тритона, — решил сенатор, которому не терпелось проверить гипотезу, которая не давала ему покоя ещё со вчерашнего дня.

На площади у фонтана народ обсуждал огромную облаву, которая переполошила всех, но завершилась арестом лишь двух проституток, старого сутенёра и бывшего гладиатора, настолько пьяного, что он даже набросился на преторианцев. Лурия и его приятелей не было и следа: очевидно, после предупреждения они затаились…

Аврелий прошёл на мацеллум, чтобы расспросить там про женщину, которая интересовалась Тиберием. Во всяком случае это глупое поручение с лебедями позволяло ему закрыть наконец дело с мальчиком-рабом, и славная Помпония сможет успокоиться…

Рынок тянулся до самой Субуры, но купцы, выставлявшие тут свой товар, были уверены, что не имеют никакого отношения к самому бедному кварталу Рима.

Продавцы тканей, подушек, ножниц, кастрюль, ножей располагались рядом с торговцами рыбой, курами, колбасами и сырами с одинаковой гордостью. за собственное предприятие и занимаемое место на рынке. У них имелась прочная основа, позволявшая не слишком бояться ненадёжного завтрашнего дня, который так удручал людей, живших рядом с этим «чревом Города».

Потому-то эти люди оказались весьма разговорчивы и становились тем более словоохотливыми, чем громче звенели монеты, брошенные на прилавок.

Сестерции Аврелия, должно быть, звучали чудесной музыкой, потому что все пустились в длинные и подробные описания загадочной женщины, появившейся на рынке несколько дней назад.

— Я помню, у неё были гладкие руки, без мозолей…

— Я тоже очень хорошо её запомнила — высокая, крепкого сложения…

— Нет, нет, сенатор, она ошибается! Женщина, которую вы ищете, едва до плеч мне доходила, волосы светлые…

— Да нет же, тёмные!

— Рыжая, как огонь!

— Варварка! На лбу было написано.

— Если она родом не из Эллады, то меня больше не зовут Марцеллом!

— Да брось! Это была финикийка!

— Маркоманка!

— Египтянка!

— Коренная римлянка!

Лавочники стали ссориться, едва ли не драться, словно точные сведения о призрачной простолюдинке были связаны не столько с количеством полученных сестерциев, сколько с личным престижем. Все видели незнакомку, но, как часто бывает в таких случаях, ни одно свидетельство не совпадало с другим.

Ссора уже угрожала перейти в драку, как вдруг Аврелий почувствовал, что кто-то тянет его за тогу, и, обернувшись, увидел перед собой сморщенного старичка, которого возраст или привычка затевать ссору с людьми покрепче лишили нескольких передних зубов.

— Фенатор, — прошамкал он. — Я хорошо рафмотрел офобу, которую ты ищешь, и даже заметил кое-что необычное. Это была пышногрудая, выфокая женщина, ещё очень молодая, ей могло быть не больше пятидефяти… — сообщил наблюдательный старичок, истолковывая слово «молодость» относительно своих немалых лет. — Она попрофила показать ей дом Амальфузии, няньки из Фубуры, подбиравшей брошенных маленьких детей…

— Ты уверен, что это была простолюдинка?

— Лицо у неё было цвета утиного яйца, — объяснил старичок, пряча в карман щедрое вознаграждение. — Я мог бы принять её за мавританку, ефли бы не увидал более фетлую кожу под рукавом.

Аврелий кивнул. Все римлянки старались сохранить белизну лица, чтобы оно выглядело молочно-былым и розовым, как требовала мода, значит, сей факт, несомненно, говорил о том, что эта особа много времени проводила на открытом воздухе. Но, с другой стороны, дело-то было зимой, и странно, что загар сохранился так долго. Это несколько озадачило сенатора, однако разбираться у него не было времени, потому что он заметил Кастора, который бурными жестами старался привлечь его внимание.

— В чём дело? Не можешь найти склад Адриатика?

— Нашёл, мой господин, но есть проблема, — с мрачным видом произнёс вольноотпущенник, подойдя ближе. — Вот он, — сказал Кастор, указывая на лачугу среди груды мусора. — Ещё года два назад здесь была небольшая инсула, потом она сгорела в пожаре. Из-за спора между двумя собственниками участок так и остался неиспользованным, и кто-то приспособил остатки стен под склад. Адриатик заплатил задаток за его аренду на полгода вперёд…

От дверей тянуло жуткой вонью.

— Местные жители уже давно чувствовали этот запах, но думали, что это воняют дохлые мыши. К тому же в мясной лавке рядом продаётся по дешёвке несвежее мясо животных, убитых на арене, так что к дурным запахам они давно привыкли.

Чтобы отпереть дверь, Кастор использовал отмычку, с которой никогда не расставался в память о старых добрых временах в Александрии, где славился своим умением вскрыть любой замок.

— О боги! — вскричал он, отшатнувшись, а сенатор закрыл лицо плащом, задерживая дыхание.

Несмотря на зимний холод, кожа Адриатика — человека, которому когда-то принадлежал маленький Тиберий, — стала уже зеленоватой от разложения. Патриция едва не вырвало.

Этот человек мёртв уже несколько дней, понял Аврелий, подойдя к трупу, лежавшему на полу в луже засохшей крови, с вытянутыми вперёд руками, словно Адриатик пытался выбраться наружу.

Быстрый осмотр показал, что именно отправило его в стигийское болото[66]. У мертвеца был вспорот живот, из которого растекалась такая отвратительная жижа, что патриций снова едва сдержал рвотный позыв. Левая рука Адриатика была в крови, а правой, скрюченной, с грязными, длинными, словно когти, ногтями он, видимо, тщетно пытался защититься.

Аврелий присел, желая осмотреть пол, потому что на нём виднелись следы от мешков, которые куда-то тащили.

— Что ищешь? — спросил секретарь, удивившись, что хозяин возится на грязном полу.

— Семена фенхеля, — ответил сенатор полушутя-полусерьёзно и поднялся, держа в пальцах несколько волосков коричневатого цвета.

— Идём скорее отсюда! Тут же невозможно дышать! — взмолился Кастор, зажимая нос.

Патриций, кивнув, двинулся на выход, но на пороге неожиданно остановился.

— Нет ключа! — воскликнул он. — А ведь дверь была заперта, и ты воспользовался отмычкой!

— Значит, её заперли снаружи! — объяснил грек.

— Пытаясь спастись, Адриатик, должно быть, кричал и рвался к двери, но ближайшие дома слишком далеко, и его никто не услышал. Убийца нанёс смертельный удар и запер его внутри, оставив несчастного истекать кровью.