У ночи много секретов

XVIII

Утром погода, казалось, сошла с ума. Серое покрывало туч плотно затянуло небо, из которого обрушивался на землю гигантский, словно целое море, водопад. Дождь изливался на домус на Виминальском холме с грохотом и каким-то жалобным стоном, словно путник, который просит убежища, а порывы холодного ветра так и рвались во все щели в комнате.

— Quam iuvat immites ventos audire cubantem et dominant tenero continuisse sinu… — Как чудесно слушать этот бушующий снаружи ветер, лёжа в постели и нежно прижимая к сердцу возлюбленную… — процитировал Аврелий своего любимого поэта Тибулла[77].

В этот момент Примилла открыла глаза и хорошенько протёрла их, прежде чем поняла, что это не сон.

— Стаций! Боги небесные, что ты делаешь в моей постели? — завопила она, прижимаясь к стене, словно лиса, окружённая стаей собак.

— Это моя постель, дорогая. Уже не помнишь? — спокойно ответил патриций, сделав вид, будто хочет ещё поспать. Девушка окинула испуганным взглядом незнакомые фрески на стене, лепнину на потолке, инкрустированное слоновой костью изголовье ложа, столик из розового дерева, на котором горела одна из тех непристойных масляных ламп, которые так смущали управляющего.

— Что я должна помнить? — спросила Примилла дрожащим голосом, в котором отражались одолевавшие её сомнения.

— Ладно, не станешь ведь ты уверять меня, будто была так пьяна, что… — Аврелий зевнул и, улыбаясь, по-дружески приобнял её.

Метелла, похоже, только теперь заметила, что совершенно ничем не прикрыта, если не считать волос, которые больше не торчали на её голове подобно двум грибам, а мягкими волнами ниспадали на плечи.

— Пресвятая Артемида, благословенная Афродита, Афина девственница, царица Юнона и все милосердные богини, живущие на вершине Олимпа! — запричитала она, бледная как полотно, с запоздалой стыдливостью натягивая на себя одеяло.

Тут в дверь постучали. Испуганно вскрикнув, Примилла сунула голову под подушку.

— Это всего лишь мой секретарь, — успокоил её патриций. — Не волнуйся, его не так-то просто удивить.

— Прогони его! — потребовала Примилла глухим голосом из-под одеяла.

— Хорошо, хорошо… но я только не очень понимаю, как тебя стерпит будущий муж, если ты всегда будешь просыпаться в таком плохом настроении! — пошутил Аврелий, после чего поднялся обнажённый с постели, надел удобную домашнюю одежду и вышел, закрыв за собой дверь.

Между колоннами перистиля его ожидал Кастор.

— Ну что, попалась, верно? — сразу же поинтересовался он недовольным тоном. — Спорю, это из-за волос она поверила. Мой совет распустить эти дурацкие грибы на ушах оказался гениальным! И всё же я никак не пойму, чего ты добиваешься от этой растерянной бедняжки.

— Сведений, Кастор. Примилла воспитана в строгости и целомудрии, её пугает всё, что касается противоположного пола. Если удастся заставить её поверить, будто у нас с нею была близость, она будет настолько потрясена, что невольно позволит себе какую-нибудь откровенность.

— Не будь ты моим хозяином, я бы сказал, что ты просто сукин сын! — заключил александриец. — Я бы ещё понял, если бы ты действительно воспользовался ею. Кстати, я нередко спрашиваю себя, то ли ты слишком великодушен, то ли дурак. Я не устраивал подобных церемоний с Амальфузой… Ты, между прочим, не предупредил меня, что она страдает косоглазием. Это будет стоить тебе дополнительной платы.

— Ну и что же ты узнал?

— Она родилась двумя годами раньше наследника и никакого опала у неё нет. Присматривает за детьми Каллиппа, подрабатывает и кое-каким другим способом, деньги ведь нужны… Она глазам своим не поверила, когда я заплатил ей двадцать сестерциев. Поскольку я явился к ней в твоей одежде, мне не хотелось, чтобы она сочла тебя скупердяем. Разумеется, я вписал это в счёт. А теперь возвращайся к своей красавице, раз уж решил сойти за бесстыжего соблазнителя, даже если это и не так!

Секретарь, конечно, обращается с ним недостаточно уважительно, решил Аврелий, но ведь у него имелись веские причины так поступать, и много. Даже очень много причин, по правде говоря.

Без серой скучной туники, с распущенными волосами Метелла и в самом деле выглядела более миловидной, чем раньше. Не такой очаровательной, конечно, как Корнелия, однако в любом случае весьма привлекательной.

С другой стороны, он ведь никогда не давал никаких священных обетов Весте, а что касается угрызений совести, то в последнее время, ему казалось, их накопилось намного больше, чем нужно. Он, конечно, не станет поддаваться им, а девушке пошла бы на пользу некоторая простота в общении и помогла бы в конечном счёте заполучить мужа. Так или иначе, если его соображения верны, то вскоре у неё появится множество претендентов.

Сенатор недолго размышлял над тем, какое принять решение, — ровно столько, сколько понадобилось времени, чтобы пройти к бузине с её оголёнными ветвями, провести рукой по холодной скамье и тотчас вернуться в спальню, где царил полумрак, потому что зимний свет с трудом проникал сквозь мутное стекло над дверью.

Примилла, очевидно привыкшая к холоду у себя дома, кутаясь в одеяло, сидела в кресле возле кровати, и хотя старалась держаться прямо, всё же не могла устоять перед желанием согреться и опиралась на мягкие подушки.

На лице девушки смешались испуг и любопытство, но она тотчас помрачнела, услышав, что Аврелий вошёл в комнату.

— Я… я… ты не поверишь, но я же ничего не помню! — в отчаянии воскликнула она.

— Мне это совсем не льстит, — ответил патриций, притворившись огорчённым и любуясь её волосами, блестящими при свете лампы.

— Наверное, это всё из-за вина. Я ведь никогда не пила его раньше! — расплакалась Примилла, закрыв лицо руками, но не совсем, а так, чтобы всё-таки видеть Аврелия. После случившейся беды она со своим скудным жизненным опытом совершенно не представляла, как следует вести себя… — И что ты теперь будешь думать обо мне, узнав мой секрет!

— А, ну конечно! — ответил сенатор, даже не догадываясь, о чём она говорит.

— Я была тогда очень молода, и Коммиан не оставил мне никакого выбора… — робко продолжала Метелла.

Строгая тётушка, неопытная девочка и бессовестный опекун — сложив два и два, Аврелий всё понял. А потом ещё это питьё, купленное у Марнии, которое, по словам гадалки, могло вернуть девушке видимость невинности.

— Если бы я не уступила ему, то оказалась бы в Доме весталок. Тётушка всякий раз уходила от разговора, когда я пыталась поговорить с ней о замужестве, и отвергала всех претендентов под тем предлогом, что они недостаточно знатные. Она считала, что Метелла Изаврик не может выйти замуж за какого-нибудь провинциала с грязными ногтями…

Молодая девушка пыталась надавить на верховную жрицу, понял сенатор, но безуспешно, и не учла самого главного — Коммиан нисколько не расположен исправлять содеянное свадьбой.

— Я совершила ужасную ошибку и к тому же ещё попыталась обмануть! — со стоном произнесла девушка, словно повторяя наизусть много раз слышанный урок.

Это признание нисколько не задело патриция, напротив, ему даже понравилась эта чисто женская ловушка. Женщины имеют право защищаться от того, кто требует слишком многого, рассудил он, и кто попадается на их обман, как правило, в полной мере заслуживает этого…

— Лучше бы я умерла! Ведь я старая, мне уже двадцать лет, и никому я больше не нужна!

— Прекрати или немедленно отправлю тебя с корзиной фруктов для волшебного змея в храм Ланувия! — пригрозил он, напомнив о каменном монстре, который якобы пожирал недостаточно целомудренных девочек. — Старая в двадцать лет — что за глупость! — добавил сенатор, который в свои сорок три предпочитал думать, будто средний возраст где-то ещё далеко впереди. — Скажи лучше, знала ли ты, что гадалка, у которой ты была, это та самая женщина, что принимала роды у твоей сестры?

— Нет, клянусь тебе! — расплакалась Примилла.

— Не может быть, чтобы Квинция никогда не говорила тебе об этом.

— Тётушка всегда избегала этой темы. Говорят, что до трагедии она была живой и весёлой девушкой, любила музыку и театр. А потом сделалась угрюмой и замкнутой, какой я всегда её и знала.

Патриций нахмурился. Он не мог представить себе Квинцию в расцвете молодости, без горькой складки возле рта, без толстой шеи или головного убора весталки, который милосердно прикрывал уродливые черты её лица. Но ведь наверняка в пятнадцать лет она кокетливо посмеивалась, глядя исподтишка на молодых людей, и задавалась вопросом, за кого из них согласилась бы выйти замуж.

Но потом случился скандал, а за ним и смерть обоих её родителей. И с тех пор она только и делала, что строго соблюдала суровые правила гравитас, словно стыдясь перед всеми за свою племянницу и непреклонно требуя от доверенной её воспитанию девочки, чтобы та вела себя точно так же, как она сама.

Девочка не выдержала, и можно ли винить её? Но если его новые подозрения верны, то Примилла сможет наконец забыть все долгие годы, что провела в мрачном и печальном доме на Палатинском холме и спокойно зажить в своё удовольствие…

— Скажи-ка мне, Примилла, много ли у тебя украшений? — осторожно поинтересовался сенатор.

— Немного. Память о родителях, да и те не слишком дорогие, по правде говоря. Жемчужины и изумруды ушли много лет тому назад в уплату долгов…

— А нет ли среди твоих вещей небольшого радужного опала? — как бы между прочим спросил Аврелий.

— Нет, у меня никогда не было такого камня, — сразу же ответила Примилла, разочаровав сенатора. — А теперь оставь меня, прошу, мне нужно переодеться.

— Но ты же не уйдёшь просто так, — с недоумением произнёс патриций, преграждая ей дорогу к двери.

Девушка поколебалась мгновение. Пока Аврелий разговаривал с Кастором, у неё было время обдумать своё положение: она припомнила годы своего добровольного заточения, вынужденный отказ от хорошего брака — и всё из-за той, далёкой ошибки молодости. Потом, когда стало известно о завещании авгура, у неё родилась надежда, что деньги вместе с тем волшебным напитком, который купила у гадалки, откроют перед ней двери какой-нибудь знатной семьи.

Между тем накануне вечером в нескольких чашах вина она утопила и эту хрупкую надежду. Это была судьба, желавшая её погибели. Как у тех девушек в далёких приграничных сёлах, которых крали, чтобы потом продать.

Не по её воле, а по воле судьбы ей было отказано жить честной женщиной. Лучше поэтому приспособиться. Alea iacta est — жребий брошен: влиятельный покровитель всегда лучше, чем постыдное и бесполезное одиночество.

Когда сенатор приподнял за подбородок её лицо, она покраснела, как один из тех острых стручковых перцев, которые так часто используют на кухне, но не отстранилась.

«Было бы грешно прерывать так удачно начатую шутку», — подумал Аврелий, хороня последние остатки совести.

— Я… — печально пролепетала девушка с запоздалыми остатками стыда.

— Будем надеяться, что на этот раз ты всё запомнишь, — пожелал Аврелий, и невероятно, но она засмеялась в ответ. Это был негромкий и нервный смех, даже не лишённый некоторого завлекательного кокетства — так смеются девочки при виде подарка, ещё завёрнутого в шёлковую обёртку.

Примилла училась быстро, и такими темпами наверняка вскоре найдётся немало желающих надеть ей на палец обручальное кольцо, подумал Аврелий, заключая её в объятия.