У птенцов подрастают крылья

Я ДОЛЖЕН ОБЪЯСНИТЬСЯ

Домашние недоразумения все уладились. Зато у меня возникло совсем новое, может быть, в тысячу раз более сложное и мучительное затруднение. Явилось оно не сразу, а очень постепенно и внешне совсем ни в чем не выражалось.

Мы с Соней продолжали дружить, так же чудесно проводили время. Но в тайне души я ведь отлично понимал, что Соня не Миша Ходак и не Коля Кусков. Те мне просто друзья, а Соня… Тут совсем иное дело. В Соню я влюблен и, как это ни страшно, должен рано или поздно открыться ей в своей любви. Я и в книжках об этом читал да и из разговоров с ребятами отлично знал, что так уж положено. Хочешь не хочешь, а объясняться в любви придется. Счастливый Сережа, он уж давно Тоне объяснился, сам мне об этом сказал. Тоня ответила, что тоже влюблена в него. Теперь у них все ясно и просто: когда кончат высшие учебные заведения, сейчас же поженятся. В знак того, что у них уже полная договоренность, они с Тоней перешли на «ты».

А у меня все эти мучения еще впереди. Я даже ночи стал плохо спать, все думал: как же мне это сделать и когда? Нельзя же просто отозвать Соню в сторонку и рассказать о своей любви. А вдруг она расхохочется. Что тогда? Или, еще хуже, посмотрит изумленно своими огромными глазищами и скажет: «Да вы что, с ума сошли? Как вы смеете мне такие вещи говорить?» От этих мыслей меня кидало то в жар, то в холод.

Я все думал, думал об одном и том же и стал настолько рассеян, что домашние начали невольно замечать.

Однажды во время обеда, когда я совсем погрузился в мучительные мысли, мама вдруг спросила меня:

— Юрочка, ты что, папуаса какого-нибудь изображаешь? У вас что, спектакль будет?

— Какой спектакль, какого папуаса?

— А почему же ты вдруг стал котлеты и макароны рукой из тарелки хватать? Ведь вилка рядом.

Михалыч лукаво взглянул на меня и почему-то вдруг совсем некстати продекламировал:

Ох уж этот Михалыч! Насквозь человека видит. Вот что значит хирург: привык человечье нутро потрошить. От него ничего не скроешь.

Другой раз так же за обедом просто анекдот получился.

Сидел я, как обычно теперь, погруженный в свои мысли, думал о том, что будет, если Соня не ответит мне взаимностью. Думал и машинально съел все, что мне мама в тарелку положила.

Мама спрашивает, не хочу ли я еще.

А я в ответ, собственно, не на ее слова, а на свои мысли:

— Нет, — говорю, — если на то пошло, уж лучше совсем не жить.

Мама пожала плечами.

— Вот чудак-то, раз не хочешь, пожалуйста, не ешь. Зачем же такие крайности!

Противный Сережка взял да и рассказал об этом случае Тоне и Соне. Они очень смеялись. А потом Соня начала допытываться, о чем я думал, когда так ответил. Вообще она стала какая-то другая. А может, мне все это казалось. Нет, увы, чего-то ждала.

Почему-то стала ко мне придираться за разные пустяки, высмеивать меня. Раньше она этого никогда не делала. По всему видно — пора объясняться в любви. Обязательно надо, и как можно скорее, пока еще лето, тепло. А то настанет осень, зима, тогда и подходящего места и времени не найдешь. Пора! Я ходил, как к смерти приговоренный.

Наступили уже по-осеннему прохладные, темные вечера. Деревья начали понемногу желтеть. В городском саду под ногами уже зашуршала первая опавшая листва.

И вот в один из таких вечеров, когда мы, как всегда, прогуливались вчетвером по аллее городского сада, Тоня вдруг вспомнила, что ей зачем-то нужно срочно домой. Сережа пошел ее провожать, а я остался вдвоем с Соней. Вот когда я почувствовал себя в когтях неизбежности». Сегодня или никогда!

Мы завернули в одну из боковых аллей и уселись на скамеечку. В саду не было никого. Темно, тихо кругом, только изредка с легким шорохом, цепляясь за ветки, падали увядшие листья. Мы молчали.

«О чем начать говорить? — с волнением думал я. О каких-нибудь пустяках — не к месту и не ко времени, да с них потом не перейдешь к самому главному. Нет, с главного и надо сразу же начинать. Вот как в холодную воду: нельзя постепенно, нужно бултых — и все».

— Соня! — проговорил я каким-то глухим, самому себе незнакомым голосом.

Она взглянула на меня вопросительно.

— Соня, — повторил я, — вы, вы… конечно, давно видите…

«Что ж дальше-то говорить? — вихрем пронеслось в голове. — Сказать, что я ее люблю? Нет, такое слово я не выговорю, хоть убейте».

— Вы, конечно, видите, что вы… что вы мне очень нравитесь, даже просто ужасно… я просто не знаю сам. Вот и котлету тогда рукой… все из-за вас…

«Это бы не нужно говорить, про котлету», — подумал я и осекся.

Что же она ответит? Я сидел как к смерти приговоренный. Неужели совсем ничего не скажет? Тогда возьму и убегу, и навсегда. «Зачем я все это сказал, теперь все пропало!» В отчаянии я взглянул на Соню.

Она сидела опустив голову и прутиком шевелила опавшие листья.

— Соня, почему вы молчите?

— Я думаю, — тихонько сказала она.

— О чем?

— О том, что вы мне сказали.

— Соня, я больше не буду. Я думал, так надо… Сережа тоже Тоне сказал, что…

— И вы мне очень нравитесь, — неожиданно перебила меня Соня.

— Не может быть! — не то с радостью, не то с отчаянием выпалил я.

— Как не может быть? Почему же?!

— Потому, потому… Нет, это правда? Вы не смеетесь? Перекреститесь!

Вот теперь Соня действительно звонко рассмеялась.

— Какой вы забавный, как маленький!

Нет, я теперь был не маленький, да и не большой, вернее, меня совсем уже не было, я стал совсем не я: простой смертный человек не может быть так счастлив!

И вдруг после всех этих страшных мгновений и мгновений восторга мне захотелось говорить о чем-то совсем простом, чтобы запрятать куда-то подальше в глубину души свое необыкновенное счастье.

— А мы еще сходим в лес за грибами? — вдруг ни с того ни с сего спросил я.

Но Соня не удивилась. Она сразу все поняла.

— Конечно, сходим. Теперь-то уж обязательно сходим.

И это «теперь-то», оно как бы провело незримую черту между всем, что было до сегодня, и тем необыкновенным, что сейчас только свершилось и что будет в дальнейшем.

— Обязательно сходим! — повторила Соня. — Опять будем вместе белые собирать, и вы опять будете плохо видеть… — Соня ласково заглянула мне в лицо. — Вы думаете, я глупенькая? Я сразу все поняла и очень радовалась, что вы такой…

— Какой — такой?

— Ну, такой… заботливый, хороший.

Я хороший, заботливый! И Соня сама говорит мне все это. Нет, после такого счастья нужно бежать домой, а то просто сердце не выдержит, даже страшно: вдруг что-нибудь да испортит все?

И это Соня тоже поняла без слов. Она встала и протянула мне руку.

— Пошли, а то уже поздно. Мне дома попадет.

— Пошли, пошли, — даже с радостью согласился я.

И мы отправились в обратный путь по тем же самым темным, шуршащим листвой аллеям, по которым так недавно шли сюда, к этой теперь на всю жизнь памятной мне скамейке.

Но разве это были те же аллеи? Тогда они казались мне мрачными, даже немного жутковатыми. А вот теперь, несмотря на ночное время, сразу все посветлели, засеребрились.

— Смотрите, луна выглянула, — сказала Соня. — Вот хорошо!

Да разве это от луны? Я уверен: и без нее все равно было бы так же светло — светло, потому что по этой аллее идет Соня, идет, освещая счастьем наш путь.

— Корни торчат, — сказала Соня, — как бы не упасть. — И она взяла меня под руку.

Мы вышли из сада на улицу. Здесь уже не было на дороге никаких корней, но Соня как будто забыла взять свою руку. Так мы и дошли до ее дома.

Прощаясь, я вдруг расхрабрился и сказал:

— Соня, я хочу вас об одном попросить. Только, если это вам неприятно, скажите сразу.

— Да о чем?

— Соня, давайте говорить друг другу «ты», хорошо? А то теперь как-то даже странно!

— Да, да, конечно! — сразу согласилась Соня. — Я и сама хотела вам, то есть тебе, это предложить.

— Правда! Значит, будем теперь говорить друг другу «ты»! Соня, прощай, а то ветрено, еще простудишься.

— Не простужусь, не бойся, — ответила она.

Я повернулся, хотел уже бежать домой.

— Юра! — вдруг окликнула Соня.

Я остановился:

— Ты что?

Соня подбежала ко мне.

— Послушай… — тоном заговорщика проговорила она, — у вас в саду есть яблоня. Очень сладкие яблоки. Сережа недавно Тоне приносил и меня угощал. Принеси мне.

— Обязательно принесу, целый мешок нарву, — обрадовался я.

— Ну, мешок-то ни к чему, — рассмеялась Соня, — мне их не на продажу. В карман возьми и принеси. Ну, прощай теперь.

— Прощай! — ответил я и что есть духу понесся домой.

«Как хорошо, как все хорошо!» — повторял я, улыбаясь собственным мыслям. Завтра же залезу на яблоню, выберу самые красивые, краснобокие и… И вдруг неожиданная мысль: «А можно ли их сейчас ссть? Ведь они еще не совсем созрели. Правда, мы сами едим, но то сами, а то Соня. Ну как у нее живот заболит, еще дизентерия будет. Заболеет и умрет. И это натворил все я, я сам своими дурацкими яблоками! Но как же теперь быть? Не принести нельзя: еще подумает, что я для нее пожалел. А принесешь — чаболеет, умрет… Мне уже начало казаться, что именно от этих незрелых яблок должно случиться что-то роковое, ужасное. Ах я дурак, дурак, зачем сразу не сказал, не предупредил?! Вот что сделаю, — решил я, — нарву их много-много, полные карманы, чтобы не подумала, что я жалею, что я жадный. Принесу и при ней же всё выброшу прямо в реку или в канаву какую-нибудь. Она сразу поймет, что для ее же пользы».

Это решение меня успокоило. Домой я прибежал очень счастливый. Сережа еще не спал, читал, лежа и постели.

— Там в столовой тебе ужин оставили, — сказал он мне.

— Не хочу — какой там ужин!..

Сережа вопросительно взглянул на меня и сразу все понял:

— Объяснился? — Я кивнул.

— Ну и как она?

Я опять кивнул и тихо проговорил:

— То же самое.

— Ну, поздравляю. Видишь, как все здорово! — искренне радуясь моему счастью, сказал Сережа и, лукаво подмигнув, добавил: — Поцеловались, значит?

— Нет.

— То есть как — нет? — в свою очередь, спросил Сережа.

И по его тону я почувствовал, что совершил какой-то непоправимый поступок. Значит, нужно было поцеловать Соню. А я об этом и не подумал, даже в голову не пришло. Так хорошо все было, больше ничего и не нужно. А теперь все пропало. Как я теперь ей на глаза покажусь? И поправить нельзя: нельзя же вдруг ни с того ни с сего подойти и поцеловать. Это, мол, я за вчерашнее. Какой позор! Я вспомнил про яблоки — к чему они? Наверное, Соня сейчас рассказывает Тоне, какой я нескладный, и обе смеются.

— Ты что это вдруг раскис? — изумился Сережа. — Такой бравый вошел и сразу завял?

— Голова болит, — нехотя ответил я.

— Ну, это бывает после переживаний, — сказал Сережа. — Ложись спать, уже поздно. Вот видишь, как все хорошо получилось! — еще раз сказал он, гася лампу и поворачиваясь носом к стене.

Я даже не понял, что это он сказал, правду или в насмешку. Хотел спросить про поцелуй, да не решился — еще высмеет. Ах, Сережа, Сережа! Он прямо родился затем, чтобы отравлять мне лучшие минуты жизни.

Я посмотрел на Сережу. Мой мучитель уже мирно спал, конечно и не предполагая, какую рану нанес он мне в самое сердце.