В постели отчима

Глава 10.

Яна.

Первое апреля, утро. Просыпаюсь в отеле, а настроение ни к чёрту.

Быстро завтракаю стаканчиком капучино и забрав из номера свой чемодан, дожидаюсь всё того же фирменного мини-буса, который везёт меня с остальными резервниками в аэропорт. Вчерашние девушки-сплетницы все четыре минуты с лишним пути, сверлят меня раздражёнными взглядами, явно узнав.

Не обращая на них внимание, иду сразу в брифинговую, чтобы отметиться и забрать чехлы с формой. Там и натыкаюсь на Снежану.

– Ты из резерва? – дружелюбно интересуется девушка. Киваю. – А я сегодня днём в резерве. Что ж, могу тебя поздравить, ты теперь часть команды! По крайней мере пока, – хитро подмигнув, Майская легонько хлопает в ладоши.

– Послушай… – кручу головой в поисках лишних ушей, но в помещении со шкафчиками пусто. – Объясни мне, с чего вдруг команда?

– Ну… – мнётся девушка, закусывая губу. – У нас всегда сложности. Одну девчонку попросили, потому что она перестала влезать в сорок шестой. А другая, наоборот, слишком сильно похудела. Холерия за всем следит ежедневно!

Это меня не удивляет. У каждой авиакомпании свои стандарты, чем крупнее, тем строже требования: могут оговариваться все мелочи, от цвета ногтей до цвета нижнего белья.

С правилами «Крыльев Сибири» я ознакомилась заранее. Они среднестатистические для роста и индекса массы тела, нет требований по длине волос и всё остальное в принципе схоже со стандартами ведущих мировых авиакомпаний: никаких шрамов и татуировок на видимых частях тела, белые ровные зубы, запрещены яркие оттенки волос и неокрашенные корни. По аэропорту – только на фирменных высоких каблуках. Но во время полёта в «Крыльях» разрешено сменить обувь на более практичную и устойчивую. Минимум украшений, как и везде: маленькие жемчужные серьги, не более двух колец, включая обручальное. Часы – обязательно. Цепочка с крестиком позволительна, цвет лака допускается под цвет нашей формы, а ещё недлинные красные или нюдовые ногти, френч.

Узнавая требования в авиакомпаниях, многие знакомые девчонки крутили пальцем у виска и переставали грезить о работе бортпроводницы, называя всё это дискриминацией. Но это не совсем так, ведь большинство требований обоснованы спецификой работы. Например, бортпроводника не пустят на работу, если забыть надеть часы. Они имеются у каждого члена экипажа, чтобы в аварийной ситуации отслеживать время. Требования по росту важны. Бортпроводник, вытянув руку, должен дотягиваться до отметки двести десять-двести двенадцать сантиметров. И нет, это не для того, чтобы класть «сумки с кирпичами» на багажные полки, как считает большинство пассажиров, пытающихся впихнуть в ручную кладь невпихуемое, швыряющих под ноги свои баулы и закатывающих истерики в духе: «подними и найди мне место». И таких за один рейс может быть сорок человек на одну стюардессу. Правило с отметкой только для того, чтобы стюардесса имела возможность дотянуться до аварийно-спасательного оборудования на багажных полках, не более. Нам, вообще-то, запрещено поднимать сумки, если они тяжелее семи килограммов! Но кого из пассажиров это волнует?

Правило с весом и размером тоже имеет своё основание. Как бы это ни звучало, но разойтись в проходе с более объёмной стюардессой будет сложнее. Габариты могут затруднить передвижение по судну и эвакуацию. А слишком маленькая и хрупкая бортпроводница вряд ли сможет в экстренном случае закрыть вручную тяжеленную дверь.

И так во всём. Волосы забираются, чтобы не сыпались в еду пассажиров. А ещё, пассажиры в панике могут за распущенные косы уцепиться.

Яркий макияж напротив, наносится чтобы человек мог прочитать по губам инструктаж аварийной посадки, чтобы фиксировать внимание пассажиров во время непредвиденной ситуации, а ещё помогает найти в толпе лицо, которое больше всего запомнилось.

Все правила в авиации, даже кажущиеся обывателю глупыми, писаны кровью.

Миф, что авиакомпании «любят убирать старых и страшных», и что «после тридцати двух летать запрещают» – лишь миф. Работа бортпроводником официально входит в перечень вредных профессий не просто так. Здоровье рано или поздно ухудшается, а к тридцати большинство предпочитает искать работу на земле.

– Но, по большей части это по прихоти Северского, – продолжает Снежана, а я заинтересованно наклоняюсь ближе, вслушиваясь. И опять это нерациональное чувство, щемящее в груди. Мне интересно всё, что касается отчима. – Он же скандально известный пилот! Герой, не меньше, летал в Москве, потом в Эмиратах на А380, но резко вернулся в Новосибирск несколько месяцев назад. Поговаривают, что был один случай с ним и дочерью владельца авиалиний в Москве, из-за чего он в чёрном списке… Но я подробностей не знаю, а слухов много… – неловко кашлянув в кулак, продолжает она. – Да и в Москве, когда летал, столькие мечтали на рейс с ним попасть. Вот и к нам, когда пришёл, так же было. Поэтому создали команду из тех, кого он сам отобрал. У Дмитрия Дмитриевича странные и, кажется, особые отношения с генеральным «Крыльев». Его условия исполняются по щелчку.

– И что за условия? – напрягаюсь, пятой точкой чувствуя беду.

– И из команды в первый же день вылетали незамужние, совсем юные, в особенности те, кто пытался с ним флиртовать. Их, поверь мне, было огромное множество! А он – одиночка. Ему, кажется, вообще никто не нужен, особенно липнущие девушки. Заметно, что капитан их презирает. Но раз тебя оставили, Колесникова, значит, на то есть причины. Не думай много, просто работай и не попадайся командиру под горячую руку.

Причины мне ясны: моя мама и наша «родственная» связь с Северским. Меня приняли в команду только потому, что Дмитрий решил не выгонять сестру своей любимой жены. Да и я, видимо, по его мнению, безопасна. Кто в здравом уме захочет мужчину собственной «сестры»? Вот только я не в своём уме, потому что больна. И чтобы выздороветь, мне нужно похоронить мысли о нём в глубине сознания, никогда больше не вспоминая, оставив красочной иллюстрацией в альбоме на полке воспоминаний.

Я могу позволить себе только смотреть. Остальное нельзя.

Попрощавшись с коллегой, вызываю такси. Иначе никак, слишком много у меня с собой одежды.

Дома никого, кроме радостно щебечущего перед подвесным зеркалом в клетке попугайчика.

– Пти-и-ичечка-душечка, пти-и-и-ичечка, пти-и-ичечка, – любовно щёлкая клювиком по собственному отражению, грудным голоском почти чётко проговаривает Кеша, и сразу же запевает новую песню.

– Точно, душечка, – улыбаюсь я, насыпая ему корм и обновляя воду. – Не соврала бабуля, и правда говорящий!

Но волнистик не реагирует на меня, полностью увлечённый своим делом. Я же иду в душ, собираюсь и, накинув своё пуховое пальто, выдвигаюсь в сторону больницы, в которой лежит моя бабушка. Наконец-то приёмный день, и я смогу её увидеть.

Главный корпус больницы отремонтирован и выглядит прилично, на территории множество ещё спящих берёзок, вечнозелёных молодых сосен и радующих на фоне талого снега рябин с краснеющими ягодками. Но сразу за ним тянутся унылые серые корпуса, нагоняющие одним видом тоску и печаль. Мне в один из них, а потом на третий этаж.

Внутри чуть менее уныло, но важнее всего не внешний вид, а персонал. И судя по отзывам, что я читала, здесь хорошие врачи.

– Яна? – удивляется бабуля, завидев меня в дверном проходе. – Янулик, ты что тут делаешь?

До моего прихода бабушка сидела на постели и вышивала узор на очередном платочке. Фаине Георгиевне Корсаковой шестьдесят восемь лет, но даже в этом возрасте и несмотря на больничный халат она выглядит просто замечательно. Совсем не чета старушкам, которых я видела в коридоре. Ещё год назад, когда я уезжала, бабушка даже лыжной ходьбой умудрялась заниматься по утрам, настолько она светилась здоровьем. Но возраст берёт своё, и её подвело сердце.

– Бабуль, я вернулась в город, – мнусь я, ощущая себя снова маленькой девочкой, получившей от бабушки нагоняй, когда решила в шутку с Женькой покидаться шариками, наполненными водой с балкона в прохожих.

– И даже не позвонила? А ну, иди сюда, – хлопает она по своей постели, хмуря тонкие брови. – И зачем приехала? Я что, по-твоему, при смерти? Как же твоя работа? Как же мечты?

– Бабуль… Ну как я могла не приехать? Ты же в больнице!

– И что? Я тут отдыхаю как на курорте. А ты, деточка, должна сейчас высоко летать да мир смотреть, как всегда и хотела, а не прозябать тут со старушкой.

В этом вся бабушка. Всю жизнь она думала только о моём благополучии, а не о своём. И я знаю, что, если сейчас скажу, что отказалась от контракта в ОАЭ из-за неё – виду не подаст, но, когда я уйду расплачется и станет винить себя.

– А я и летаю, – тепло улыбаюсь, беря в ладони морщинистую руку. – В самой лучшей Российской авиакомпании! У всех авиакомпаний сейчас проблемы, сокращения, смены руководства. А в наших «Крыльях» всё просто замечательно! А там… – машу рукой куда-то в сторону. – Просто ужасные условия, в этих Эмиратах. Почти рабский график, мало выходных, сутками на ногах. Как узнала, сразу отказалась и вернулась домой!

– Это ж кем твоя внучка работает, напомни, Фаечка? – активизируется пухлолицая бабулька с соседней койки, повернувшись к нам.

– Бортпроводница она у меня, – горделиво вскидывая голову, произносит бабушка.

– Ох, припоминаю. Это про неё ты нам все уши прожужжала! Такая молоденькая и уже карьеру строит, услада для глаз! – соседка бабушки поправляет круглые очки, прищуриваясь и собирая «улыбчивые» морщинки вокруг глаз. – А меня сегодня внучок навещал. Ушёл только. Умничка всегда был, но в последнее время стал странным! Заявил мне: «Пока, ба, я го чилить». И что это значит, едрён батон? Наркотики какие, али что?

– Это значит – отдыхать, – сдержав смешок, отвечаю я.

– А внучка пару дней назад рассказывала про одноклассников. Говорит: «Ламповые они». Какие такие лампы, спрашиваю у неё, а она мне: «Ба, ну ты вообще кринж». Это оскорбление какое-то, да? – выведывает она у меня.

– Ой, да ваша ещё цветочки! – встревает в разговор третья соседка по палате. – Моя целыми днями сидела и смотрела на плакаты, которыми себе стены облепила! Я ей говорю: «Внуча, ну сходи ты погуляй, на санках покатайся, чем на своих китайцев смотреть, никуда они со стенки не денутся!» А она обиделась, раскричалась: «Мой Чингачгук не китаец, он кореец! А ты – древность!» – ворчит третья соседка, совсем худенькая, с проницательными карими глазами. – Что за поколение пропащее? То ли дело в наше время…

Бабуськи переключаются на обсуждение своих внуков и прошлого, с упоением вспоминая былые времена.

– О чём задумалась, деточка? – интересуется моя бабушка. – Опять в оконце глядишь, размышляя, как высоко летают птицы?

– Помнишь, значит, – растягиваю губы в улыбку и заговорщически подаюсь вперёд. – Это я в детстве любила, бабуль. А теперь я сама выше птиц летаю. А буду ещё выше, если выздоровеешь. Иначе, небу придётся подождать.

– Пилоты такие красавцы, – бабушка мечтательно прикрывает глаза. – Ты точно выйдешь замуж за одного из них, чует моё сердце.

– Бабуль… – ощущаю, как мои щёки краснеют, а воображение тут же рисует Северского в униформе. – Ты же знаешь, что большинство первых пилотов – седые дядечки далеко за пятьдесят. А если нет, то на таких мужчин много желающих.

– Но и ты далеко не дурна собой, моя девочка. Никогда не теряй уверенность в себе и не позволяй никому её у тебя отнять. А даже если не капитан, второй пилот ничем не хуже, он же тоже станет командиром, как когда-то твой дед! Видела бы ты Савёла в молодости…

Снова улыбаюсь, в сотый раз слушая бабушкин рассказ об их знакомстве с дедушкой, устремляя взгляд в окно, на пышные, манящие облака.

Провожу ещё около полутора часов с бабулей, и только перед моим уходом она спрашивает про маму. Ничего не рассказываю про квартиру, и удивляюсь тому, что мать навещала бабушку только единожды во время госпитализации, а ещё тому, что ни слова не сказала про своё замужество. Ну что за человек такой?

– Ты за Кешенькой там следи, – просит бабушка напоследок. – Он птичка умненькая, разговаривай с ним, а то будет тосковать. И полетать выпускай обязательно! – инструктирует она, а мне остаётся лишь послушно кивать. – Мел ему купи в зоомагазине, чтобы клювик точил. А ещё в ванночку водички налей, он очень любит купаться! А по утрам ставь его на солнышке, он тебе такую трель заведёт!

Знала бы бабуля, что её любимец с неделю провёл на балконе, её б кондратий хватил.

Возвращаюсь домой в смешанных чувствах. Ненавижу лгать, но сейчас приходится врать всем: бабуле о том, что спокойно живу в нашей с ней квартире, недоговаривать матери про команду, поддерживать её ложь, что я «невестка» Дмитрию.

А в квартире меня снова встречает звенящая тишина. На кухне никто не готовит, в гостиной никто не смотрит телевизор. Их квартира такая большая и красивая, но настолько безлюдна.

Останавливаюсь посреди пустой гостиной, прислушиваюсь. Никого. Что ж, это к лучшему. Ступаю босыми ногами по тёплому ковру по направлению к ванной комнате. Кладу руку на ручку двери, аккуратно её поворачивая, и вдруг, различаю шум включившейся воды, а через щель меня обдаёт облаком горячего пара. А внутри, в душевой виднеется силуэт мужчины, стоящего ко мне спиной, полностью обнажённого.

В горле предательски пересыхает из-за открывшегося вида. Закинув голову вверх, Дмитрий, сильными руками вспенивает шампунь, проходясь пальцами по коротким волосам на затылке. Рельефные мышцы спины перекатываются, кажутся ещё больше и массивнее, как будто мужчина не вылезает из фитнеса. Капли бьются о широкие плечи, стекая по вниз по позвоночнику.

Мои щёки пылают, а сердце заходится с такой силой, что, кажется, как будто оно сейчас выскочит из груди. Тыльной стороной ладони я прикасаюсь к лицу, чувствуя прохладу, но этого недостаточно, чтобы унять истому, мгновенно распространившуюся по моему телу. Опускаю взгляд ниже, дыхание становится рваным.

Я помню, какое его тело на ощупь.

Медленно отпускаю ручку вспотевшей ладонью, ощущая себя настоящей преступницей. Стоит только аккуратно прикрыть дверь обратно и как можно тише скрыться в своей комнате, но внезапно ладонь соскальзывает, а ручка щёлкает так громко, словно раскат грома в ночной тишине.

В тот же миг, отчим поспешно оборачивается к двери, а я резко отшатываюсь, прижимаясь спиной к холодной стене, задерживая дыхание.

– Лида? – долетает до меня его низкий голос.

И я тут же трусливо бросаюсь наутёк.