В постели отчима

Глава 12.

Яна.

Второе апреля, полдень среды. Быстро привожу себя в порядок, нанося макияж и укладывая волосы. Сегодня делаю простейшую причёску: самый обычный пучок на затылке из тугой косы. Даже чёлку не забираю. И надеваю брючный форменный костюм: мятная блуза, серый жилет, серые брюки, мятного цвета платочек и серые туфли. Губы крашу прозрачным блеском. Почему-то не хочется выделяться в этот день.

Дома никого нет. Мама, видимо, ещё не добралась из аэропорта, а во сколько ушёл отчим мне неведомо. Зато могу спокойно позавтракать глазуньей с гренками в одиночестве.

Погода оставляет желать лучшего, но это не отменяет работу, ведь она всё ещё лётная. И сегодня у нас рейс в Норильск. А я никогда ещё не бывала за полярным кругом!

Добираюсь до «Толмачёво» на рейсовом автобусе для сотрудников «Крыльев Сибири». Одна из любимых частей работы – проход по аэропорту в форме, когда ловишь чьи-то благодарные, восхищённые, иногда завистливые взгляды.

В брифинговой выпиваю по стаканчику кофе с улыбчивой Снежаной и приветливым Анатолием, прежде чем отправиться на медосмотр. Со спокойной душой направляюсь на туда, зная, что смена матери должна была закончиться в десять утра. Ещё один день отсрочки для меня, прежде чем она узнает, что я летаю с её мужем.

Вся эта стерильность, белоснежные стены, идеально выглаженный воротничок рубашки под белым халатом у врача, и его столь же приветливая улыбка дают обратный эффект, вызывая странное чувство паники, что сейчас непременно должно что-то случиться. Одёргиваю складку на форменных брюках, осторожно облокачиваясь на кресло и ставя локоть на стол, чтобы доктор мог замерить мой пульс.

– И где черти носят мою медсестру? – ворчит пожилой мужчина, застёгивая на моей руке манжету тонометра.

Его негодование уместно. Время обеденное, аэропорт загружен, доктор должен осматривать пилотов, а медсестра нас. После измерения температуры, получаю отметку и, открыв дверь, делаю шаг в коридор.

– Проходите, Дмитрий Дмитриевич. Пока доктор занят, я… – слышится знакомый голос, обрывающийся на полуслове.

Почти сталкиваюсь с матерью и командиром. И если второй выглядит совершенно безэмоционально, то в глазах мамы сразу же читается зарождающееся подозрение вперемешку с бушующим негодованием.

– Колесникова, поторапливайтесь, брифинг ждать не будет, – строго подгоняет меня Калерия, одним кивком головы приветствуя маму.

Выпрямляясь по струнке, разворачиваюсь и спешу прочь, ощущая, что невидимый скрипичный смычок играет на моих нервных струнах, раздражая и без того взвинченный мозг.

Чуть позже, витая в своих мыслях, почти не слушаю старшую, запоминая только важные для работы детали. Подоспевший к предполётной подготовке капитан хмурится, оттягивая ворот рубашки под форменным свитером с погонами на плечах. Сегодня холодно, а в Норильске после посадки будет ещё холоднее, обещают до минус тридцати к вечеру, но в это время мы уже должны взлетать в Новосибирск. Из-за того, что почти все места в брифинговой заняты, пилотам приходится проводить свой за одним столом с нами. Дмитрий стучит ручкой по планшету с полётной картой, недовольно откидываясь на спинку стула:

– Заход будем проводить по этой схеме, – Северский проводит кончиком ручки по линии. – Вот так. Из-за сильного ветра нужно постоянно следить за правильным положением лайнера. Надеюсь, второй круг нам не понадобится. На взлёте ожидается низкая видимость, на уровне минимума аэропорта, страхуем друг друга. Всё ясно?

Печорин сосредоточенно кивает.

– Не был в Норильске лет пять и ещё столько бы не был и не лицезрел их «горбатую» ВПП, – хмурится Пётр Игнатьев, бортинженер, что сопровождает пилотов в этом рейсе. – И какого Крылов решил, что нам нужно именно туда?

Крылов – генеральный директор и совладелец «Крыльев Сибири».

Отчим сцепляет пальцы в замок, упираясь в них подбородком, смотря на коллегу серьёзно и внимательно. И хоть бортинженер старше Дмитрия на добрых тринадцать лет, сразу заметно, как тот тушуется под взглядом командира.

– В гражданской авиации сейчас и так много проблем. Вы лучше за заправкой и противообледенительной обработкой проследите, а не за Крыловым. А ВПП в Норильске теперь ничем не хуже нашей, – строго чеканит Северский, но вдруг слегка приподнимает уголки губ. – Ничего, скоро летнее расписание, большой борт. Наработаетесь ещё, Иваныч.

Понимаю, о чём говорит муж матери. Бортинженеры сейчас редкость. Тем более на небольших самолётах и коротких рейсах, а особенно на автоматизированных «Эйрбасах». А если и летят, значит, есть причина. Но работы для Петра Ивановича всё равно мало будет, только осмотреть судно, проследить за исправностью и нажать несколько кнопок на взлёте-приземлении. С этим пилоты и сами справляются. Другое дело большой лайнер и длинный перелёт. Там работа всем найдётся.

Начало полёта проходит гладко. Я снова отвечаю за питание и напитки, толкая тележку по проходу с Толей и предлагая три вида сэндвичей на выбор. Первый: булочка-чиабатта, салатный лист, свежий помидор, соус и курица. Второй: вместо помидора огурец, а вместо курицы слабосолёная рыба. И третий, вегетарианский: всё то же самое, но с сыром и печёным перцем. В первый день, мне позволили попробовать все три вида, чтобы я имела представление о том, что предлагаю пассажирам. И кормят в наших «Крыльях» вполне сносно даже в экономе.

И вот, скоро нужно готовиться к посадке, но звучит высокий-низкий-высокий сигнал в салоне и загорается табло «пристегнуть ремни». Значит, мы входим в зону турбулентности.

Сквозь гул людских голосов из динамика доносится твёрдый голос капитана, просящий пассажиров пристегнуть ремни и соблюсти остальные меры безопасности.

Спешу к своей станции, попутно проверяя ремни и кресла пассажиров, и как только сажусь, самолёт начинает трясти. Не успеваю даже глаза прикрыть и занервничать, как успокаивающий голос Дмитрия снова звучит из динамиков:

– Уважаемые пассажиры, не теряем спокойствия. Ещё немного потрясёт.

Улыбаюсь неосознанно, под вопросительным взглядом Толика с левой станции. Чёрт, почти выдаю себя. Но мне слишком нравится голос командира. Хрустящая, сладкая хрипотца побуждает взлетать в небо ещё выше, чем способен поднять «Эйрбас». И как мне выкинуть отчима из головы?

Тряска продолжается почти до посадки. Что я, что Анатолий по нескольку раз бегаем в салон успокаивать паникующих пассажиров. Да и сесть с первого раза не получается: сильный попутный ветер, плохая видимость. Приходится уйти на второй круг. И всё же садимся мы вполне мягко.

За полярным кругом красиво. Чистое белое пустынное полотно, распростёртое на километры в свете сумерек, кажется молочно-синим. Облака на горизонте чуть светлее него, а их края подсвечены светло-жёлтым светом заходящего солнца. Звёзд ещё не видно, но тёмно-синие тучи в стороне так и намекают на приближающуюся бурю.

А дальше, попрощавшись со всеми пассажирами и приготовившись к работе во время стоянки, я слышу, как появившийся в салоне Дмитрий чертыхается и сообщает:

– Нам запрещают взлёт.

Выглядываю в иллюминатор: и правда погода испортилась. За бортом крутит сильный ветер, набежала метель. Мелкие снежинки неистово бьются о борт самолёта.

– Пассажирам объявили задержку рейса на два часа. Ждём в самолёте. По сводке должно распогодиться, – сообщает старшая.

Час, два, а потом три. Ничего не меняется. В итоге, командир информирует, что в ближайшее время мы не улетим. Пассажирам снова переносят рейс, а нас просят пройти в брифинговую Норильского аэропорта и ожидать там. Только командиру и Калерии нужно задержаться, чтобы дождаться буксира на стоянку и обесточить самолёт.

– Самойлова, езжайте в аэропорт и отдохните. Со мной останется Колесникова, пусть набирается опыта.

Этот приказ вызывает у старшей шквал молчаливого недоумения. С подозрением скашиваю взгляд на отчима, прикусив щёку изнутри и задумавшись. Что за игру он затеял? И Дмитрий, как будто чувствует, смотрит в ответ равнодушно и выжидающе, но в то же время с каким-то скрытым интересом, из-за чего моя кожа покрывается мурашками. А команда, тем временем, покидает борт и направляется к подоспевшему трансферу, оставляя дверь лайнера приоткрытой.

«Его глаза, словно шоколад с пронзительными отблесками горького янтаря», – некстати думается мне, когда странный и до жути ничего не выражающий взор мужчины смазанно мажет по моим рукам с закатанными рукавами рубашки, подмечая новую деталь.

– Замёрзла?

Вопрос, заставляет вздрогнуть, захлопав ресницами. Смущаюсь, как ребёнок, потому что это не из-за обжигающего холодного ветра, задувающего через дверь, а из-за него. Дёргаю головой, запрещая себе смотреть. Но непослушный взгляд всё равно падает на широкие плечи мужчины, на крепкие узлы мышц рук, виднеющихся из-под закатанных рукавов форменного свитера, выступающих на бархатной коже реками вен.

Нет, Яна. Нельзя так смотреть. Нельзя желать. Он – табу. Принадлежит другой. И ни кому бы то ни было, а твоей матери.

А я не должна вставать на её пути, как бы не обижалась. Всё же, она родной человек.

– Занимайтесь своими обязанностями, Дмитрий, – чеканю я. – Моё состояние не ваша забота.

– Разве? – хмыкает отчим. – По уставу, капитан обязан заботиться о своём экипаже и нести за него ответственность.

Его насмешливый тон заводит ещё сильнее, доводя нервную систему до искрящегося перегрева.

– Лучше заботься о своей жене! – злостно тычу пальцем в золотую нашивку на его груди, и тут же прикусываю язык, понимая, что взболтнула лишнего.

Дмитрий надвигается на меня. Подходит настолько близко, что я почту чувствую дыхание на своей шее. Подцепляет бейджик на моём пиджаке, щёлкая по пластику:

– Тебя разве не учили, Яна, соблюдать субординацию со старшими по званию?

– А вас разве не учили, Северский, соблюдать личные границы с подчинёнными?

– Капитан, – поправляет он меня.

– Капитан Северский, – сквозь зубы исправляюсь я.

– Мой капитан.

– Мой кап… – повторяю, как под гипнозом, и осекаюсь. – Какой же вы! Что вам от меня нужно?

Меня штормит от одной эмоции к другой. Хочется выругаться и стукнуть его чем-то тяжёлым. А ещё броситься в объятия, чтобы сильные руки прижали к себе и не отпускали, поцеловать. Я так хочу коснуться его губ – и в тысячный раз не делаю этого.

– Что мне нужно? – приподнимая моё лицо за подбородок, нежно оглаживает его большим пальцем, вынуждая смотреть только на него. – Много чего. Ты обязательно узнаешь об этом, когда придёт время.

Он и правда затеял какую-то игру, заманивая меня будто жертву в свои путы, где в подземелье шелестят языками ядовитые змеи. И я пока не могу уловить суть, не понимаю, как расценивать эти слова.

– Лиде вряд ли понравилось, что я летаю с вами. Я поговорю с ней и уйду из команды, если потребуется, – решительно парирую я, расставляя точки над «i». – И из вашего дома съеду как можно скорее.

– Нет, – безмятежная сталь в тоне командира изрядно напрягает.

– Что?

– Я сказал: «нет». Ты никуда не съедешь.

– Какое право вы имеете решать за меня?! Что за игру затеяли?

– А ты долго ещё планируешь играть со мной, м?

С каждым словом отчима я чувствую, как сердце ускоренно отбивает удары, а неприятный холодок проходится по спине, пробирая до костей.

– О чём вы?

А он почему-то смеётся. И то, что его смех подобен треклятой сонате, я даже близко не подозревала. Мелодичный, хрипловатый. Он звучит так неуместно сейчас, в шаге от бесконечности, что я удивлена, как мои колени ещё не подгибаются.

– Ты ведь подглядывала за мной вчера, в душевой? Как нехорошо, Котёнок, – очередная ухмылка. – А ещё о том, что это была ты. Осенью, не так ли? И видела ту мою сторону, которую не позволено видеть никому!

На прерывистом выдохе воздух заканчивается, страх неизвестного заполняет густой материей и парализует конечности. Неужели он всё помнит?

– И теперь я не отпущу тебя так просто, Яна, – подаваясь вперёд, и рывком впечатывая меня в себя, в губы выпаливает Дмитрий.