В постели отчима

Глава 16.

Яна.

«Больше не буду из-за него страдать! И пить больше не буду!» – решаю с утра, залпом допивая тёплую минералку со вкусом лимона из стакана, стоящего с ночи, от сладости которой хочется пить ещё сильнее. – «Всё. Теперь если в гости к Женьке, то тихий вечер в компании пиццы, сока и сериала».

Хочется лечь в постельку и проспать весь выходной, но оставаться дома с матерью и Дмитрием нет никакого желания. Приведя себя в порядок, выхожу из дома незамеченной и отправляюсь навестить бабулю.

А там, на территории больницы, куда мы выходим погулять, даже несмотря на не самую приятную погоду: плюс четыре, пасмурно, моросящий с неба какой-то неприятный дождь со снегом, и подтаявшие сугробы вокруг, усаживаемся на лавочку, где я завтракаю вкусными пирожками с яйцом и рисом из местного буфета, запивая всё одной из купленных для бабушки «Карачинкой» – известной в городе водой с лебедями на этикетке.

Будучи проницательной, бабуля сразу замечает моё подавленное состояние. Начинает издалека, про погоду и весну, что, наступила раньше обычного и будет очень тёплой. А весна, как известно – пора любви. Но волновать её и рассказывать о том, что происходит в жизни мне не хочется.

Перед тем как поехать домой, общаюсь с лечащим врачом, узнав, что бабушка идёт на поправку и выписать её могут гораздо раньше, о чём и сообщаю матери почти с порога, в который раз намекая, что пора уже решить проблему. Сама ведь вчера об этом кричала.

А потом мне пишет Калерия, интересуясь, не хочу ли я подменить заболевшего бортпроводника в ночном резерве. И я, конечно же, соглашаюсь. Потому что избегаю мужа матери, страшусь встречи с ним.

Лучшее во мне твердит, что я не имею никакого морального права мечтать о нём, даже живя в одном доме. Что не могу ещё сильнее портить отношения с матерью. Худшее же, сокрытое где-то в глубине души, напоминает, что нельзя испортить то, чего нет.

Хочется крепко зажмуриться, пока марево мучающих меня воспоминаний о вчерашнем вечере не растворятся в воздухе, оставляя в покое. Но я не могу забыть его прикосновения к своим рукам, несмотря на то, как сильно хочу стереть их. Помню, какие горячие его пальцы, тело. И эти воспоминания ни разу не упрощают жизнь.

Заявившись вчера к Жене, переполошила и их с Мариной. Даже лучшему другу не решилась рассказать причину своих слёз, а он счёл, что всё из-за матери. Напилась сильно. Да так, что Ершову пришлось почти что тащить меня домой, потому что хмельное сознание упорно не хотело оставаться у них. А там Дмитрий…

Слабое чувство надежды, что он, возможно, волновался обо мне, зародившееся внутри, тут же было погашено, разрублено на мелкие кусочки всего одной грубой фразой:

«Это не моё дело».

Я всего-навсего хотела ему объяснить, что случайно пролила на форму вино. Что Женька не рискнул давать что-то из вещей уже заснувшей Маринки без её спроса, а я вцепилась в эту рубашку, потому что она напоминала его, Северского, рубашку.

Но это не его дело.

Конечно, ведь я отчиму никто.

Кратковременные болевые разряды, до сих пор поступают прямо в сердце, становясь уже слишком очевидными, чтобы игнорировать их. Поэтому – избегать Северского лучший для меня выход.

В этот раз в резерве отоспаться не выходит. Посреди ночи вызывают на рейс. Приходится слетать в Красноярск туда и обратно с трёхчасовой стоянкой в аэропорту, с не менее строгим старшим бортпроводником-мужчиной, чем наша Самойлова, приветливыми девочками-стюардессами и двумя возрастными пилотами, один из которых оказывается любителем поболтать с пассажирами по громкой связи, рассказывая о том, что именно мы сейчас пролетаем. И этот полёт значит, что со своей командой я уже не полечу в Казань ранним утром. И хорошо.

У меня нет времени себя жалеть, даже если плохо невыносимо. Я лишь хочу спокойно прожить очередной день, как и последующие, желательно.

Поспав несколько часов дома, обедаю и пишу одной из близких знакомых из колледжа. Подругой не назову, но общались всегда хорошо. Теперь она работает турагентом, по специальности. Летает в ознакомительные туры в отели. И я летаю, так что нам есть о чём поговорить. Сокурсница с радостью соглашается на встречу в баре, сообщая, что позовёт ещё «наших».

Принимаю душ и выпускаю полетать Кешу, пока ещё дома. Попугайчик наворачивает круги по комнате, то усаживаясь на карниз и запевая мелодию, то садясь на мою голову, мешая наносить макияж. Вспоминаю слова бабули, о том, что её питомец общительный и ему нужно внимание. Выставляю перед собой палец, зовя его. И вот, волнистик, как будто того и ждал, резво подлетает ко мне, усаживаясь на палец, цепляясь за него тонкими лапками.

– Кеша хороший! – воркую с ним я, аккуратно мизинчиком дотрагиваясь до оперения и проводя по спинке.

– Ке-е-еша хор-р-роший! – вторит мне животинка, щебеча.

Надо же, какой забавный.

– Скажи: Яночка.

– Яно-о-очка лапо-о-очка!

Ух ты! Бабушка даже этому его научила.

– Скажи: Северский, – прошу я, но понимаю, что для птички задача сложна. – Скажи: Север.

– Чирик-чирик! – отзывается попугайчик, наклоняя вбок голову, явно не понимая, чего я от него хочу.

Ну да, этого слова он не знает, но ничего, научу.

– Се-вер – ду-рак! – принимаюсь повторять фразу по слогам, чтобы волнистик запомнил. – Ду-рак!

Через пятнадцать минут, что-то более-менее похожее на «дурак» вырывается из его клювика. Что ж, процесс запущен. Довольно хихикаю, как маленький ребёнок. Ещё несколько тренировок, и будет орать на весь дом, что Дмитрий – дурак, раздражая его и маму.

Посадив попугайчика в клетку, завершаю сборы, включив любимый плейлист и вставив наушники в уши. Волосы оставляю распущенными, быстро уложив чёлку и накрутив плойкой крупные волны. Наношу лёгкий макияж, с едва заметными мерцающими тенями и полупрозрачным нежно-розовым блеском.

Крутанувшись пару раз перед зеркалом, остаюсь довольна внешним видом. Всё же накраситься, как самой того хочется, и сделать причёску, которую желаешь, а не по регламенту – роскошь для стюардессы.

И вот, открыв дверь и высунувшись в коридор, выдыхаю с облегчением, радуясь несказанной удаче, что в квартире тишина. Но облегчение длится всего ничего, поскольку, сделав шаг из спальни, я сталкиваюсь лицом к лицу с Дмитрием, испытывающим мои нервные клетки молчанием.

Пытаюсь держать лицо, пока его тяжёлый взгляд медленно следует от моих ног, зацепляясь на коротком светло-голубом облегающем шёлковом платье с рукавами-воланами, и останавливается на аккуратном квадратном декольте.

– Яна, – кивком головы приветствует меня Северский.

На нём идеально выглаженная белая рубашка с расстёгнутым воротом, а отсутствие галстука и пиджака придают образу мужчины непринуждённый вид.

– Дмитрий, – мне стоит титанических усилий удерживать эту сложную грань равнодушия.

– Я же сказал тебе, что можешь брать всё, что нужно. Зачем опять покупала продукты?

– Мне не нужно чужое.

– Здесь нет ничего чужого. Это теперь и твой дом.

Мой дом? Ха! Нет. Это их дом. Моего тут нет ничего и не будет.

– Спасибо, Дмитрий, не стоит.

– Не придумала ничего лучше, как сбежать от меня в резерв, м? – хмыкает отчим.

– Где мама? – игнорируя его вопрос, складываю руки на груди.

– Марафет наводит в салоне красоты, – он снова окидывает взглядом моё платье, вопросительно приподнимая бровь. – Куда-то собираешься?

– Передайте маме, что я ушла. Хотя не думаю, что ей интересно, – машу рукой на прощание мужчине, разворачиваясь в сторону прихожей.

– Не слишком короткое платье для прогулки?

– Разве мы не решили, что вы мне не папочка? – натягиваю несвойственную мне ехидную ухмылку, оборачиваясь к Северскому, прищуриваясь. – Но, если сильно хотите, могу вас так называть. Боюсь, только мама не поймёт.

Эти мерзкие, пропитанные ядом слова, с трудом срываются с моего языка, пока глаза внимательно наблюдают за отчимом, которого вдруг, задевают мои слова. Он хмурится, поджимая губы.

– Прогулка отменяется.

– Прошу прощения?

– Сегодня день рождения генерального «Крыльев». И ты идёшь с нами.

– С чего бы?

– С того, что я так решил.

Неспешно, не отрывая взгляда, он придвигается ко мне, кладя руку на талию. Поза Северского широкая и властная, и теперь я вынуждена запрокинуть голову назад, чтобы смотреть на него.

– Хотите поиграть в «счастливую семейку», командир? – морщусь от собственного голоса. – Я на это не подписывалась!

– «Семейку»? – язвительно переспрашивает он, скривившись. – Ты идёшь с нами, и это не обсуждается. Или хочешь, чтобы я рассказал твоей матери о той ночи в Дубае?

Втянув воздух через нос, стараюсь не обращать внимание на пылающее смущение, вгоняющее меня в краску. А время вдруг замирает, все звуки растворяются в тишине квартиры, кроме одного: поворачивающегося в двери ключа, заставившего нас замереть.