В постели отчима

Глава 29.

Дмитрий.

Почему мне важно это услышать – понятия не имею. Но важно. Хоть я и догадываюсь, каков будет ответ.

Яна всё не решается.

Прищуриваюсь, ловя мгновение усталости на её лице. Сразу и не заметил, а у Котёнка глаза почти слипаются. Встаю из-за стола и подхватываю её на руки, прижимая к груди. Аккуратно смахиваю ещё влажную чёлку с лица и целую в лоб. А она тает от тепла и близости, обхватывает меня за шею, пока я несу девушку в свою спальню. Укладываю в постель, притягивая к себе, пока Яна удобно устраивает голову на моей груди.

– И правда, гостевая…

У неё такая радость на лице из-за подобной мелочи. Моя маленькая девочка сильнее прижимается ко мне, обнимая рукой. И я чувствую себя таким счастливым, как никогда раньше.

– Хорошо, я не давлю, – тихо произношу, крепко обнимая в ответ.

Почему-то проявляю несвойственную мне мягкость. Обычно, если я хочу каких-то ответов, то просто требую их, невзирая на чужие чувства. Но сейчас отчего-то мне важно, чтобы Котёнку было комфортно открыться мне.

– Можешь спросить что-нибудь ещё. Всё, что приходит тебе в голову.

– Спасибо. Почему ты стал пилотом?

– О. Здесь нет никакой тайны или слезливой истории, – губы сами собой растягиваются в улыбку, когда вспоминаются относительно беззаботные моменты детства. – Мне было около десяти, когда дядя впервые взял меня в диспетчерскую. Это были девяностые, сложные годы даже для детей. Он хотел как-то отвлечь меня от постоянных разборок отца с конкурентами, взяв на работу. В те времена можно было. Тогда дядя работал диспетчером контроля. И эти диспетчеры сидели в отдельном здании, даже не в аэропорту. Представь: без вида на полосы, примитивные двухцветные с круглым выпуклым дисплеем локаторы и радары, диспетчеры считали всё почти по линейке. И всё же успешно управляли воздушным движением. Мне казалось это такой сложной и интересной работой: в уме высчитывать, когда одна точка переместится в другую, в зависимости от того, с какой скоростью она летит.

Пока рассказываю, Яна начинает аккуратно поглаживать моё лицо костяшками пальцев. Нежно и почти невесомо спускается ниже по груди, чуть царапая ноготками пресс. Приятно.

– А через пару лет дядя перешёл работать диспетчером на вышку. И снова привёл меня. Я был в восторге. Диспетчеры – настоящие дирижёры неба. Их никогда не видно, пассажиры часто даже и не думают о них, но именно диспетчеры позволяют самолётам безопасно летать. Я захотел стать таким же. Пока не осознал, что влюбился в небо. Каждый раз, даже просто идя по улице и слыша, как пролетает в небе лайнер, задирал голову вверх, понимая, что не маршрутами управлять хочу. А самолётами.

– Твой отец был против?

– Был. Но, как видишь, меня это не остановило, – едва заметно морщусь, не желая говорить о нём. – И всё же, вернёмся к моему вопросу.

Её светлые щёчки тут же покрываются заметным румянцем.

– Ты, наверное, помнишь, что приезжал однажды в детский авиа-лагерь, почти четыре года назад? – подавляя зевок, начинает она.

Утвердительно склоняю голову, припоминая. Тогда меня очень попросил один из моих первых капитанов. Сказал, что детишкам тоже нужно прививать любовь к авиации. А я почти собрал чемоданы, чтобы через несколько дней отправиться летать в Москву. Подальше от отца. Подальше от «Крыльев». Впрочем, с «Крыльями Сибири» я, как думал тогда, покончил навсегда ещё в свои тридцать два, уволившись и перейдя в другую известную авиакомпанию.

– Ты меня не помнишь… Но я была там.

Еле-еле скрываю на лице удивление под маской непроницаемости.

– Конечно, не помнишь, – горько хмыкает Котёнок. – Я была мала. Но уже тогда…

– Что?

– Обратила на тебя внимание. Только не смейся! Это была глупая детская влюблённость!

Яна краснеет ещё сильнее. И мне так нравится этот румянец, её смущённая улыбка, робкий взгляд. Нравится, что всё это из-за меня.

А потом, почти шёпотом, дочь жены продолжает рассказ о том, как грезила встречей со мной. Ни с кем бы то ни было, а со мной. На кой чёрт вообще этой искренней чистой девочке сдался такой сухарь, как я, до сих пор понять сложно, но я продолжаю слушать.

– Тогда, в Дубае, я пришла, чтобы переспать с тобой. Думала…

Замирает, подбирая слова. Не замечает, что я снова из-за неё улыбаюсь, пряча глаза.

– Думала, что после этого успокоюсь. Что чувства пройдут. А ты даже не пожелал разделить со мной ночь. Я считала, что совсем-совсем тебе не понравилась.

Отчётливо слышу обиду. Горящие глаза, чуть надутые губки в совершенстве передают её досаду. Словно маленький ребёнок, которому не купили леденец. Хотя по возрасту, учитывая нашу разницу, она и есть ребёнок. Вот только как в этой юной девочке сочетается такая взрослая мудрость и проницательность?

Глупо. Как же глупо! Я тогда был слишком пьян. Поругался с отцом прямиком перед тем, как она появилась в клубе. Он впервые не приказывал, а просил, чтобы я вернулся. Спрашивал, что может сделать для меня, чтобы заслужить прощение.

«Может, сходишь на тот свет и вернёшь маму?» – ответил я тогда.

Даже не я, а детская обида. Потому что до сих пор я не мог простить ему то, что пока умирала мать, он проводил время у своей очередной потаскухи.

И это было последнее, что я сказал своему отцу. Через несколько месяцев он умер. А я даже не знал, что тот тяжело болен.

– Как ты могла мне не понравиться, Котёнок?

Шутливо хмурюсь я, чуть приподнимаясь, подпирая голову рукой.

Смотрю в эти серо-карие большущие глаза, что зацепили какие-то струны в душе ещё в ту ночь. И жалею, что тогда не сделал её своей. Жалею, что решил, будто она – пришла продавать мне себя. Или её подослали ради скандала. И не было бы тогда Лидии. Не было бы всех этих проблем, которые мне теперь нужно решить.

Она лишь улыбается на мои слова, а на девичьем лице читается умиротворённость, разве что прикрытые веки немного подрагивают. Шепчет:

– Дим, я думаю, что люблю тебя. Молчи. Ничего не отвечай. Просто хочу, чтобы ты знал.

Мы вдруг переходим от Дмитрия к Диме. И мне это очень нравится.

Притянув почти заснувшую Яну ещё плотнее к себе, я осознаю, что отпускать её не намерен. И мне срочно нужно что-то решить с её матерью. Потому что роль любовницы не для этой девочки. Для кого угодно, но только не для неё.

Утро начинается непривычно. Я чувствую себя удивительно бодрым. Почему-то глупо радуюсь солнцу за окном. Наверное, последний раз ясное небо на земле радовало меня в младших классах, когда для счастья хватало солнца и тёплой погоды, чтобы мама отпустила пострелять из рогатки с друзьями.

Яны в постели уже нет, а с кухни доносится умопомрачительный аромат свежеиспечённых блинчиков. Умываюсь и спешу туда, чтобы взору предстала завораживающая картина: Котёнок стоит у плиты, тихо напевая что-то под нос в своей пижаме, переворачивая очередной румяный тоненький блинчик. А на карнизе, подставив к солнцу, льющемуся через окно, сидит глупая птица, подпевая девчонке:

«Чирик-чирик! Ке-е-еша хор-р-роший!»

Я наблюдаю, как она пританцовывает, стоя в дверном проёме. Движения девушки плавные, нежные, как и она сама. Тонкие руки, стройные ножки двигаются, создавая только ей понятный танцевальный шедевр. И эти пару движений уже способны довести меня до безумия.

И вся эта картина, и сама Яна такая тёплая, солнечная. А от её мокрых волос, когда я подхожу, чтобы обнять девушку сзади, пахнет летом, свободой и яблоками.

«Яно-о-очка лапо-о-очка! Чи-чи-чи! Пти-ичка! Ке-еша красавчи-и-ик!» – продолжает напевать птица. – «Се-е-е…р! Ду-рак! Ду-рак!»

– Мне кажется, или эта птица только что пыталась сказать «Север», и назвала меня дураком, м?

– Что ты, Дмитрий. Тебе кажется. Он просто щебечет что-то неразборчивое.

– Неужели?

Котёнок звонко смеётся, во весь голос, разворачиваясь ко мне. Запрокидывает голову назад, переплетая пальцы с моими. У неё в глазах огоньки озорные, а в волосах маленькие капельки воды, и каждая капелька отсвет солнца ловит и блестит. И меня накрывает ещё одно давно забытое чувство: шальная, безумная нежность. Такая, что хочется сгрести в охапку хрупкое тело, прижать к себе сильно-сильно и никогда больше не отпускать дальше, чем на два шага.

Я так боялся стать зависимым, но с каждым днём зависел только сильнее.

Нам в аэропорт ехать через пять часов, а мне впервые в небо не хочется. Зато хочется с ней остаться здесь, вдвоём. И чтобы никто не мешал.

Но как будто в насмешку надо мной, проворачивается в двери ключ, и я только сейчас вспоминаю, что у меня, вообще-то, жена есть. И что эта жена вернулась с суточной смены.

Яна тем временем отпихивает меня от себя, роняя лопатку. Улыбка на её лице тут же гаснет, сменяясь тревогой. Чуть не обжигается горящим маслом, когда впопыхах поворачивается обратно к плите, наливая на сковородку тесто.

– Готовишь? – выгибает бровь Лидия, проходя в кухню и ставя сумку с продуктами на столешницу. – Доброе утро, Димка! – обращается ко мне.

Сжимаю зубы, кивая. Как всё не вовремя.

– Янка, ну что же ты, решила отчима накормить, и даже кофе не заварила? – начинает поучать Лида дочь. – И блинчики у тебя совсем не ажурные! Кипятка надо было в тесто добавлять! Бабушка ничему не научила! Ещё и попугай этот, зачем на кухню выпустила?

– Я такие люблю, – опустив голову, изрекает Котёнок. – Без дырочек.

– Кыш! Кыш отсюда, противное животное! – прогоняет жена птицу, размахивая руками. – Любит она. Просто ажурные не умеешь. И как замуж собираешься выйти? Мужика кормить нужно!

– Хватит. Голова от твоих нравоучений болит, Лида, – холодно подмечаю я, не отводя от женщины прямого взгляда.

– Ах, говорят, бури магнитные сильные… Дим, ты не злись. Сейчас тебе кофе сделаю, как ты любишь. Руки только помою. Садись за стол скорее.

Пока жена идёт в ванную комнату, Яна заканчивает с последним блином, набирает из стопки несколько штук себе на тарелку, хватает баночку с вареньем и спешит уйти с кухни. Пытаюсь остановить её, цепляя пальцами за ладонь, но она лишь выдёргивает, отрицательно качая головой, и сбегает в свою спальню.

Мне же приходится завтракать с Лидией, почти пропуская мимо ушей какой-то её рассказ про одного из пилотов «Крыльев», что давно к ней якобы чувства питает, постоянно флиртует и в ресторан зовёт, но не нравится самой женщине, потому что у него животик и волосы начинают редеть.

Это что, попытка вызвать во мне ревность? Смешно.

Через полчаса Яна при полном параде появляется в коридоре, сообщая матери, что едет навестить бабушку. В форме, с причёской, правда совсем не накрашена. Даже чемодан прихватывает. Заметно, что спешит отсюда сбежать.

Мы остаёмся с женой вдвоём, и, кажется, это подходящий момент.

– Лида. Нам нужно поговорить.

– Ты про Москву?

– А что с Москвой? – удивляюсь я, искренне недоумевая, о чём она говорит.

– Да так… слышала в аэропорту кое-что, но раз тебе до сих пор не сказали, тебя и не коснётся, – мнётся она, нервно заправляя рыжие волосы за ухо.

– Неважно. Разговор о другом. Лидия…

– Ох… Дим, что-то мне нехорошо, – хватается за голову жена, откидываясь на спинку стула. – Эти проклятые магнитные бури! Голова так и раскалывается!

– Лида.

– Я снотворного выпью и спать. Смена тяжёлая была. Поговорим вечерком, ладно?

Она вскакивает со стула, доставая с полки баночку с таблетками. Выпивает одну, запивая водой.

– Ты посуду оставь. Встану и уберусь.

Отпускаю её. Никуда жена до вечера не денется. И серьёзного разговора ей уже не избежать. Потому что я всё для себя решил.