В постели отчима

Глава 22.

Яна.

– Я, кстати, дважды сдавал первую помощь на подготовительных курсах, – рассказывает Толик.

Мы с командой бортпроводников сидим в крошечном, но очень уютном устричном баре на Адлерской набережной, недалеко от «Бархатных сезонов», отеля почти на границе с Абхазией, в который нас заселили. По ощущениям, почти все авиакомпании селят свои экипажи тут. Я уже бывала в их «Спортивном» и «Семейном» кварталах, и вот теперь заселилась в «Екатерининский».

– Почему? Принял манекен за свою жену? – хихикает Снежана, подцепляя кусочком багета томатный соус из своей тарелки с мидиями, а Анатолий отмахивается:

– Бери выше, Снег. Роды!

– Не нашёл ребёнка? – спрашиваю я.

– Не в этом дело. Ребёнка-то я вытащил, а следом за ним из манекена вылез чёрный мешок. Ну я растерялся и запихнул его обратно. Инструкторы ржали потом с неделю, – эмоционально жестикулирует коллега, с ужасом скашиваясь на старшую, цепляющую вилкой запечённое с сыром мясо устрицы из ракушки.

Прекрасно его понимаю. Мне тоже плохо от вида всех этих морепродуктов, которые я на дух не перевариваю. И всё же пошла с ними сюда, чтобы отвлечься. Хоть и не ем ничего, зато вид на набережную красивый, а главное: здесь мало людей, всего несколько столиков. После двух перелётов не хочется шума.

– М-да, на роды к жене тебе лучше не идти, Анатоля, – строго гнёт бровь Калерия. – И вообще, я вами сегодня недовольна. Почему не были готовы к эвакуации?

– Да кто ж знал, что этот мажор на газон съедет? – возмущается бортпроводник.

– Вот-вот! Да и какая эвакуация, если нас просто отбуксировали к телетрапу и то, из-за правил? – поддакивает коллеге Снежана.

– Смотрю, вы сильно расслабились в команде, птички мои. Готовыми нужно быть всегда! И на кого из вас мне экипаж оставлять? Тьфу.

– Идём, покурим, Снеж.

– Идём, Толя, идём.

И эта спевшаяся парочка быстро ретируется.

– Неужели вы, Калерия Валерьевна, собираетесь бросить небо? – удивляюсь я.

Эта женщина кажется настолько влюблённой в свою профессию и должность, что даже не верится.

– Не сейчас. Но через год – да. Майская замуж выходит через месяц. А у Борисова скоро первенец родится. А там уж кто-то из них старшим станет. Муж мой, у нас в Толмачёво, ведущий инженер по эксплуатации аэродромов, уже какой год ждёт, когда я устану летать. И, кажется, время пришло. Мне скоро тридцать два, набегалась по салону. К тому же меня давно зовут на должность члена комиссии при наборе бортпроводников.

– Здорово, наверное, работать с любимым человеком бок о бок…

– Послушайте, Колесникова. Считайте это дружеским советом, – как-то мрачно подмечает Самойлова, делая глоток остывшего кофе. – Не связывайтесь с Северским.

Замираю в ступоре.

– Что? О чём вы?

– Я же вижу, как вы на него смотрите. Другие, может быть, не замечают. Но я вижу, – поджимает тонкие губы старшая. – Знаете, в чём ваша с ним разница?

– И в чём же? – не поднимая глаз от бокала с белым вином, бормочу я.

– Вы совсем ещё девчонка, а он взрослый мужчина. У вас не было опыта, а у него его много. У всех нас опыт формируется с возрастом, как минимум потому, что мы живём эту жизнь. Сталкиваемся с трудностями, учимся с ними бороться. Не спорю, что вы можете влюбиться. И он может воспылать к вам страстью, вот только обычно подобные истории ничем хорошим не заканчиваются.

– Калерия Валерьевна, у нас с Дмитрием Дмитриевичем не те отношения, о которых вы думаете. Мой дед был его инструктором. Я просто восхищаюсь им, как героем… – почти беззвучно отвечаю я.

Нет, ну а что мне ещё сказать? Что наши отношения невозможны, потому что капитан – муж моей матери? Я давно заметила, что отчим не носит на работу обручальное кольцо. Всё думала: почему? И даже его команда не знает, что Дмитрий женат. Зато знают акционеры и люди на высших должностях в «Крыльях». А ещё бортинженер. И, кажется, всё.

Наверняка, на это есть причины. Возможно, он просто оберегает маму от ненависти его многочисленных поклонниц и мерзких сплетен.

Залпом допиваю вино, наконец-то решаясь взглянуть на Самойлову.

– Если всё так… – произносит старшая недоверчиво. – Не подумайте, Колесникова, что я лезу в вашу жизнь или говорю со злым умыслом. Просто пытаюсь предостеречь от ошибки.

– И чего вы такие кислые? – так не вовремя вернувшаяся Снежана, усаживается напротив. – Особенно ты, Янок! Нашла же после рейса женскую серьгу. Значит, тебя ждёт удача!

Про серьгу одно из многих суеверий и примет в авиации. В том же духе, что никогда нельзя говорить «последний», запрещено ругать самолёт, и ни в коем случае не пришивать пуговицу перед полётом!

– Ещё? – воодушевлённо интересуется блондинка у меня, подливая в свой бокал вина.

– Нам и первый пить не стоило. Запрещено ведь.

– Это за сутки запрещено. А мы тут на полутора! – улыбается Майская, наливая и мне.

Ответную улыбку выдавить не выходит даже при всём желании. Меня потрясывает, как будто от холода, но внутри всё горит, вызывая на лбу испарину. Мысли вертятся вокруг настигающего неизбежного: Калерия права во всём. Какое будущее у моей влюблённости? Его просто нет.

– … Этот Олимпийский парк я сто раз видела! А дачу Сталина ещё нет! – доносится до меня спор Снежаны и Анатолия. – Колесникова?

– А? Что?

– Говорю, завтра гулять с нами пойдёшь?

– Да, наверное.

Майская тут же переключается на активный рассказ о том, как в прошлый раз в Сочи они отправились экипажем на Красную Поляну, застряли там из-за аварии на дороге, чуть не опоздав на собственный обратный рейс. Борисов же высказывается, что готов идти куда угодно, но только не в горы в этот раз. И совместно эти двое энтузиастов решают, что раз времени много, можно и в сам Сочи съездить.

Калерия отказывается от совместных прогулок, на что Снежана с Толиком слишком явно выдыхают. Никому не хочется проводить свой мини-отпуск с начальством.

Я же не особо вслушиваюсь в их планы. Осушаю залпом бокал, понимая, что к третьему не готова. Поднимаюсь из-за стола, желая коллегам приятного вечера и ссылаясь на усталость. А сама иду в отель.

Новый второй пилот, встретившийся в лобби, как-то двусмысленно предлагает зайти на чай ко мне в номер. Даже отвечать смысла не вижу. Он, бесспорно, красавчик. Ещё какой. Но в моём сердце ни для кого нет места. Да и с подобными предложениями – пусть ищет себе другую дурочку.

Приняв душ, иду к постели с единственным на сегодня желанием – отоспаться. Настроения, чтобы выходить из номера, совсем нет.

Мысленно постоянно возвращаюсь к поцелую с Дмитрием. Это так мучает, так злит. Я виню себя за то, что поддалась порыву. И его за то, что мне ответил. Злюсь на отчима, за надежду, вновь зародившуюся в сердце. Себя проклинаю, что полезла к мужчине, любящего мою мать.

А ещё снова хочу поцеловать, прижаться, чтобы укрыл от всего мира.

Когда вижу Северского в зеркале, стоящего в моём номере, верю, что он – телесное продолжение моих фантазий, мыслей. Совсем сошла с ума, раз он мне уже мерещится.

Но потрясённое выражение лица мужчины, раздувающиеся ноздри, странный жар в глазах, подсказывают, что всё слишком реально.

Сердце отчаянно колотится, грудь жжёт от кислорода, застывшего внутри.

Знаю, что самое разумное в этой ситуации – обернуться полотенцем полностью, и узнать, как и с какой целью он вообще попал в мой номер. А ещё правильнее, немедленно попросить Дмитрия покинуть помещение. Но я продолжаю стоять перед ним почти обнажённая. Даже не дышу. Просто чего-то жду.

И дожидаюсь. Не проронив ни слова, он разворачивается и резко выходит, громко хлопнув дверью, оставляя меня одну. Точно так же, как в тот раз, в Дубае.

Внутри болит что-то сильно, словно катком проехали. Колит и колит. Парадоксальная боль. Та, которая называется душевной. Можно сколько угодно не верить в существование души, но её боль ни с чем не спутать. Значит, она существует, несомненно. Странные мысли?

Странные.

В мире вообще много странностей. У большинства есть логичное объяснение. Почему же его нет у любви и чувств?

Всё моё внимание концентрируется в одной точке на двери, пока не появляется резь в глазах. А мозг пытается анализировать. Нет, объяснение, почему я так повёрнута на этом мужчине, наверняка есть. Но сейчас я не в силах найти ответы на свои вопросы, которых становится всё больше.

И на что рассчитывала, глупая? Неужели решила, что он пришёл ко мне просто так, а не по какому-то рабочему вопросу?

Наверняка решил расставить точки, после произошедшего на дне рождения Крылова. Наверняка хотел сказать, чтобы больше не смела к нему приближаться. А ведь он уже говорил мне эти слова, а я не послушалась, пусть и не специально, но снова появилась в его жизни.

Стрелки на часах упорно движутся, отсчитывая время. Тик-так, и небо под это тиканье плавно темнеет.

Задёргиваю шторы, укладываясь под одеяло.

В комнате становится совсем темно, прохладно и одиноко.

Ворочаюсь минут двадцать, пытаясь уснуть. Но сон, несмотря на усталость, никак не идёт. Слишком рано, только солнце село, а я не привыкла ложиться в это время.

Бездумно утыкаюсь в потолок, рассматривая люстру. А перед глазами снова Дмитрий. Мысленно возвращаюсь на полчаса назад, представляя, что капитан не ушёл.

Вот я скидываю полотенце на пол, а он подходит ко мне со спины. Притягивает к себе за талию, скользя по коже ладонями всё ниже и ниже.

Поддаваясь фантазии, сама веду рукой по животу, спускаясь к чувствительным складочкам. Провожу пальцем, собирая влагу, и касаюсь возбуждённого бугорка. Поглаживаю сначала осторожно, а потом всё быстрей и быстрей. Вывожу круги на клиторе, дыхание становится частым, и мне приходится сдерживаться, чтобы не застонать в голос, ведь за стенами номера других членов нашего экипажа.

Пальцы знают своё дело. А тело, по которому проходятся волны блаженства, жаждет большего.

Я хочу видеть его. Не в своей фантазии. Настоящего.

Наблюдать, как горящие похотью глаза рассматривают меня. Мне хочется, чтобы он увидел, как я кончу.

– Бог ты мой… – тихо стону я, приподнимая бёдра в погоне за разрядкой. – Так хорошо… Дмитрий…

Как только с губ слетает его имя, приятная тяга внизу живота становится мощнее, а голова непроизвольно откидывается на подушку. Мне кажется, что он, правда, здесь. Даже слышу его резкий вздох. А потом… тихий звук закрывающейся двери.

Снова померещилось?

Хоть я и близка к финалу, рука замирает, и я всматриваюсь в темноту номера.

Вдруг слышится шорох одежды, как будто кто-то поспешно стягивает её с себя, а потом одеяло приподнимается, а меня вжимает в матрас разгорячённое тело.

– Хочу тебя, – раздаётся тихий хриплый голос. – Не могу больше терпеть.