Вечное возвращение Сальвадора Дали

Образ Дали

Основа основ для всякого художника: найти образ, уводящий его из мира мудаков и надзирателей.

Например, Жан-Мишель Баския такой образ нашёл.

Это образ короля-раба, окончательно свихнувшегося.

Раб-король увёл Баския за собой.

А у Фрэнсиса Бэкона главный образ — демон, вселившийся в двуногое млекопитающее.

Этот демон растормошил, растолкал, опрокинул Бэкона — и увёл.

А у Клее главный образ — Божий Град, населённый нерождёнными и мёртвыми.

И Клее туда ушёл.

А вот Пикассо, например, свой образ никогда не нашёл.

Он пользовался образами других, лучших художников.

Зато Пикассо умел рисовать как никто.

Технически.

Но он никогда ничего не сделал настоящего.

Сделать в искусстве настоящее: найти такой образ, который уведёт тебя и твоих зрителей к незапамятным анонимным мертвецам.

Так думал Жан Жене.

Он писал: «Мне более понятно, хотя ещё и не вполне, что всякое произведение искусства, если оно желает достичь грандиозного значения, должно с момента своего возникновения пытаться, с бесконечным терпением и усердием, сквозь тысячелетия, по возможности, достичь незапамятной ночи, населенной мертвецами, чтобы они узнали себя в нем».

Вот.

А у Пикассо не мертвецы, а только их кладбище.

То есть Лувр.

Пикассо хотел попасть в Музей.

И попал.

Он был ловким, умным и умелым подмастерьем-недомастером.

А Дали весь дрожал.

Потому что чувствовал: его сокровенный образ — труп.

Это была Гала.

Его муза, его жена, его повелительница, его вампир.

Она возникала на картинах Дали как зомби богини-девственницы, как кадавр соблазнительницы, как ебучая смерть.

Поэтому он дрожал: от ужаса и восхищения, от ничтожества и вожделения, от разочарования и тоски.

Образ оказался так себе, не первой свежести.

Потому-то Дали и ввёл в свои картины множество костылей.

Чтобы труп Галы окончательно не распался на куски. Костыли, как он сам признавался, — капиталистические протезы, не дающие искусству живописи превратиться в гору хлама и ветоши.

Костыли — доллары.

Костыли — коллекционеры и кураторы, галерейная и музейная публика, журналисты и критики, весь аппарат новейшей культурной индустрии.

История искусства в её социал-демократической версии склонна видеть в Дали правого либертарианца, спектакулярого лицедея и реакционного пиарщика — воплощение худшего в модернизме, то есть гегемонию рынка с его содомом и безвкусием.

Но на самом деле он это всё пародировал.

И травестировал.

На самом деле он был смешливый мертвец, пляшущий на головах публики.

И публика аплодировала.

Аплодировала.

Аплодировала.

Публика — дура, она срала себе на голову.

А Дали на этих каках плясал.

Как бы ни были мизерны политические и эстетические выверты этого гения, его циническое шутовство и делячество позволяют нам с пристальной ясностью взглянуть на куда более мизерную, но громадную массовку современных художников и констатировать: блестящие куртизанки превратились в безропотную грёбаную армию, которую чествуют дураки-зрители, не подозревающие, что они — панургово стадо культурного сектора мировой экономики.

Сегодня в искусстве существуют только редчайшие исключения, а само искусство — океан хунды-мунды.