Вечное возвращение Сальвадора Дали

Жорж Батай

Был ещё такой сюрреалист: Жорж Батай.

Его называли говнодавным философом.

Его недолюбливал Бретон, гнушавшийся говна.

Но Батай знал: весь мир в говне.

И заодно с миром — Бретон.

Бретон тоже это понимал, но он называл говно: капитализм.

И чистил себя от этого говна.

Но Батай предпочитал идти вглубь.

Он хотел утопить себя в говне.

Чтобы вместо Батая из говна восстал кто-то другой.

Новый человек.

Или, как говорил Ницше: сверхчеловек.

Но сперва человеку нужно стать полным говном.

Так думал Батай.

Он полагал, что в буржуазном обществе искусство оглупляет людей на манер арифметики.

То есть искусство — полное надувалово.

Но есть и другое искусство, говорил Батай.

Например, живопись Пабло Пикассо не умаляет той ярости, которую зритель должен испытывать, глядя на мир и находя в нём одно говно.

Батай полагал, что Пикассо и подобные ему художники разлагают формы, превращая их в подобие говна.

И это хорошо.

Почему?

А потому что разложение форм способствует разложению идей.

Что очень желательно, ибо идеи для человека — то же, что узда для лошади.

«Великие конструкции разума — тюремные карцеры»,

— писал Батай.

Он считал, что идеи нужно разложить.

Как?

В качестве примера Батай приводил свиней, взрыхляющих грязь в загоне или в хлеву.

Своими рылами они ворошат: землю, солому, навоз, траву, собственное дерьмо...

Вот так и нужно поступать с формами и идеями, говорил Батай.

Необходимо вернуться к существованию без идей: к рыхлому космосу в мозгах.

Это и делает Сальвадор Дали: он всё превращает в фекалии, в кизяк, в экскременты, в каки, в швах.

Поэтому он молодец.

Батай долго рассматривал картину Дали под названием «Мрачная игра» (1929) и восхитился её «ужасающей уродливостью».

Он полагал, что эта картина воспроизводит комплекс неполноценности и тем самым ведёт к разоблачению ложных ценностей.

Батаю понравилась фигура с замаранными говном подштанниками и прочие скатологические мотивы «Мрачной игры».

Батай написал Дали письмо: «Дорогой Дали, я в восторге от Вашей живописи — давайте встретимся».

Дали ответил неожиданно:

«Батай, я вызываю тебя на дуэль».

Они встретились на рассвете в Люксембургском саду.

У Дали в руке было дуэльное оружие: две швейных иглы.

Он сказал: «Батай, мы будем драться до первого испражнения или семяизвержения».

И они в самом деле дрались на иглах целый час.

Дали оказался ловчей: он исколол Батаю пиджак и чуть не угодил в глаз.

Левая щиколотка Батая кровоточила.

Его правая клешня, сжимавшая иглу, была вся в царапинах.

Но обосрался-таки первым Дали.

Одновременно его постигло семяизвержение.

Он замер, отдавшись своим ощущениям.

Потом встрепенулся и сказал: «Умереть засранцем — истинное блаженство для гения».

А Батай в ответ: «Если бы я не был Жоржем Батаем, то хотел бы быть говном, похоронившим в себе Сальвадора Дали».

В сущности, их дуэль была встречей зонтика с тупым наконечником и поломанной швейной машинки Bernina 666 на анатомическом столе в брассери La Coupole.

Или, как сказал Диоген, увидев женщину, повесившуюся на оливковом дереве:

«О, если бы все деревья приносили такие плоды!»