Вечное возвращение Сальвадора Дали

Он придумал поп-арт

Сальвадор Дали не был сюрреалистом в первую очередь.

Прежде всего он был оппортунистом, как почти все художники.

Переметничество было его призванием.

Он готов был отказаться от любого принципа или убеждения.

Кроме одного-единственного.

Но это был не принцип, а репрессированное воспоминание.

В младенчестве он прикусил язык, когда его уронила кормилица.

С тех пор язык казался Дали чужим.

Это ощущение мучило его.

Особенно по ночам.

Он знал: у него во рту нечто чуждое.

Поэтому он любил есть, жрать, кушать, рубать.

Этого хотел не он, не Сальвадор, а его инородный язык.

Этот язык заставлял его болтать и писать.

Этот язык требовал от него всё новых и новых потуг, художеств, фабрикаций, дел.

Это могла быть живопись.

Или поэзия.

Это мог быть сюрреализм.

Или Фрейд.

Или Эйнштейн.

Или фашизм.

Или снова поэзия.

Или медиальный ажиотаж.

Или обращение к Вермееру.

Или Рафаэль.

Или квантовая физика.

Или Соединённые Штаты Америки и их доллары.

Или кулинария.

Или кибернетика.

Или сны.

Ну и всегда Гала, разумеется.

Он был гением впитывания всего нового.

Он был мастером адаптации.

Он был монстром всасывания и высасывания.

Особенно он любил высасывать улиток из их домиков.

Точно так же он высосал суетную суть из старых мастеров, из монархии и анархии, из биологии и космологии, из мистики и атомистики.

Он гениально абсорбировал новшества бешеного времени.

Он любил новые марки автомобилей, новую одежду, новые войны, новые научные открытия.

Он обожал рекламу — во всех её проявлениях.

Он понял, что утопия — пустырь за супермаркетом.

А кибернетика — угол полицейского участка, где коп становится художником.

Он сообразил, что время сюрреализма прошло, и теперь нужен поп-арт.

Его поздние работы — настоящий кибернетический поп-арт.

Без Дали невозможен ни Энди Уорхол, ни Джефф Кунс.

Без Дали невозможен весь ХХ век с его гонкой вооружений и суматошными «измами».

Без Дали невозможен современный нигилизм.

Без Дали невозможен постмодернизм.

Без Дали невозможен журнальный и пляжный гедонизм.

Без Дали невозможен эстетический коллаборационизм.

Без Дали невозможен гнусный перформансизм.

Без Дали невозможен планетарный экономизм.

Без Дали невозможен полиморфный капитализм.

Без Дали невозможен телевизионный пиздёж.

Без Дали невозможно мелькание всех этих актёрских рож.

Дали воплотил «ослепительный духовный империализм».

Это его собственные слова.

Он заявлял без стеснения: «Я знаю со всей точностью, определённостью и хищностью, что именно мне хочется сейчас съесть!»

Это беспримерное и беспрерывное пожирание было требованием его языка — чужеродного чудовища во рту.

Язык повелевал Дали.

Язык закрепостил Дали.

Даже когда Дали молчал, это был род речи, словоизвержения, неустанной болтовни.

У него была трость Виктора Гюго, которой он размахивал, когда молчал.

У него были усы, которые говорили за него.

У него был пример Пикассо — ещё одного пожирателя всего и вся.

Пикассо сожрал самого себя.

За это его и любил Дали.

Он знал: дух капитализма вселился в Пикассо ещё в младенчестве.

И в него, в Дали, тоже в младенчестве.

Этот дух не давал ему спать.

Сны Дали, как и его дерьмо, питали капитализм, как сталелитейные заводы Круппа или банки Ротшильда.

Прав был Бретон: AVIDA DOLLARS сожрал сюрреализм.