132

13

Лабрадора Алексея Дмитриевича звали Максом, и это была самая очаровательная собака на свете.

Я познакомилась с его псом в ближайшие выходные — впрочем, не только я, на ту встречу пришли многие ребята из класса. Те, кто был свободен. Алексей Дмитриевич показывал нам различные трюки, потом мы вместе играли с Максом в тарелку, и я… визжала. Серьёзно, я визжала от восторга, хлопала в ладоши и радостно подпрыгивала, забыв о том, что я — тот ещё колобок, и прыгать мне не стоит. Но никто на меня не смотрел — все одноклассники таращились на Макса. Только Алексей Дмитриевич иногда всё же поглядывал, но в его взгляде была лишь ласковая теплота и ничего насмешливого.

Он вообще никогда не смеялся надо мной. Даже когда я пыталась забраться по канату и кулем свалилась вниз, на мат, будто мешок с гнилой картошкой — весь класс хохотал до колик, но он — нет.

— Не обращай внимания на чужой смех, Вик, хорошо? — сказал он мне тогда, задержав на минуту после урока. — Они не со зла, а по глупости. Не стоит обижаться и переживать. Просто иди к своей цели.

Я серьёзно кивнула, и не собираясь переживать. По правде говоря, я в то время пребывала в таком восторге из-за того, что у меня начал снижаться вес, что все насмешки были мне нипочём.

Теперь мне кажется, что главной причиной, по которой я умудрилась хорошо похудеть за год, был сам Алексей Дмитриевич, точнее, моё отчётливое желание ему угодить. Чтобы он похвалил меня, сказал, что я молодец. И я старалась изо всех сил и расцветала, стоило ему сказать мне «умница!» на самом деле, а не в моём воображении.

Честно, я даже не заметила, когда он начал значить для меня безумно много. Больше, чем кто бы то ни было. Настолько, что ему даже спрашивать не приходилось — я сама рассказывала обо всём, что происходило у меня в семье. О том, что новый мамин мужчина относится ко мне, как к вонючему дивану, который хочется выбросить, но нельзя — на новый денег нет, о том, что мама увлечена отношениями, а на меня ей плевать, о том, как обижена на отца, который уехал за границу и даже не звонит.

У Алексея Дмитриевича всегда находились добрые слова для меня. Впрочем, не только для меня — для всех. Я замечала, что к нему бегают и другие мои одноклассники и одноклассницы, чтобы посоветоваться или пожаловаться на несправедливость, и никому он не отказывал, всех выслушивал и давал советы. Все ребята его боготворили, и в марте, когда у Алексея Дмитриевича был день рождения, мы устроили ему грандиозный сюрприз, за который, правда, влетело всему классу. Потому что как только Алексей Дмитриевич вошёл в кабинет, чтобы провести классный час, мы засыпали его конфетами и конфетти из хлопушек, которые взрывались особенно громко, из-за чего нас всех, включая самого Алексея Дмитриевича, костерили у директора.

И я хорошо помню, как она с чувством сказала:

— Ломакин, вы доиграетесь! Нельзя заниматься панибратством с детьми!

К её чести, когда Алексея Дмитриевича арестовали, забрав прямо во время урока, она тут же встала на его сторону, из-за чего едва не потеряла должность. И следующие несколько лет, до самого моего выпуска, если видела меня, смотрела с такой жалостью, что мне хотелось поскорее спрятаться от этого взгляда.

Он почему-то действовал на меня сильнее любого презрения одноклассников.