132

32

Два часа.

Они показались мне безмерно короткими, и в то же время бесконечно длинными — потому что за эти два часа на моё измученное сердце пролилось множество чудодейственного бальзама.

Счастливых людей всегда видно, и по Алексею Дмитриевичу было заметно, что он — счастливый человек. Он с охотой и удовольствием говорил о своей большой семье, хвалил дочерей и внучек, безмерно гордился женой, с уважением отзывался о зятьях. И я не могла не радоваться за него, наконец осознав, что больше, чем самого разговора с Алексеем Дмитриевичем, я боялась, что найду его опустошённым и одиноким. Мне казалось, что я не выдержу, если встречу его опустившимся и несчастным, что это меня по-настоящему убьёт. И ведь я морально готовилась именно к такому исходу… Потому что думала: человек, отсидевший двенадцать лет в колонии строгого режима, может быть только таким.

Но я ошиблась.

Алексей Дмитриевич, в отличие от меня, всегда обладал внутренней силой. И эта сила тюрьме оказалась не по зубам. Может, если бы его не ждали дома все эти годы, он бы сломался, но его ждали. И жена, и дочь, и даже… Макс.

Да, лабрадор тоже его дождался. Это было почти невероятно. И ещё невероятнее — то, что я не задавала вопросов о Максе, Алексей Дмитриевич заговорил о нём сам. Я лишь спросила, нет ли у него домашних животных.

— Сейчас у нас кот живёт, — ответил мой учитель. — Но раньше была собака. Макс, шоколадный лабрадор. Он почти восемнадцать лет прожил.

Я, помня, что в то время Максу был год, вновь прослезилась от радости. Как же хорошо, что пёс и его хозяин встретились! Я ведь помню, как Алексей Дмитриевич любил свою собаку.

Ещё я выяснила, что в доме, к которому я приехала, живёт его младшая дочь — старшая с мужем и двумя их девочками жила в другом месте. Недалеко, парочка остановок на автобусе, и Алексей Дмитриевич туда тоже регулярно наведывался. Но жил тут, только не вместе с дочерью, а в отдельной квартире, с женой. Она, кстати, оказалась диетологом…

Вот так спустя двадцать лет я выяснила, кто составлял для меня диеты.

— А вы где работаете? — поинтересовалась я, пока Маша в очередной — наверное, уже сотый, — раз скатывалась с горки.

— Сейчас — нигде, — с сожалением ответил Алексей Дмитриевич, бросая раскрошенный хлеб прилетевшим к скамейке голубям. — Мне работу непросто найти. Два года назад я ещё работал, а потом родилась Маша, и Леся, моя младшая, сказала: папа, хватит мучиться, лучше увольняйся и помогай мне с детьми. На том и порешили. Вот пойдёт Маша в детский сад, подумаю, может, опять счастья попытаю.

Это был первый — и наверное, единственный, — момент, когда я почувствовала дикий стыд, находясь рядом с Алексеем Дмитриевичем. Я ведь понимала, что значит «непросто найти работу»… И в этом была виновата я.

Обо мне мы тоже разговаривали, и я чувствовала его искренний интерес. Порой мне думалось, что не может совсем незнакомый человек так себя вести, а значит, Алексей Дмитриевич всё-таки меня узнал — но я отметала эту мысль, как недостоверную. Уверена, если бы он меня узнал, не стал бы смотреть с такой симпатией.

И я трусливо не желала её лишаться, поэтому так в итоге и не сказала: «Алексей Дмитриевич, я Вика Сомова». Назвалась настоящим именем, но больше — ничего.

А он и не настаивал.

— Можно, я завтра с вами опять погуляю? — спросила я, когда Алексей Дмитриевич сообщил, что Машу пора уводить домой — на обед и дневной сон.

— Конечно, можно, — ответил он и улыбнулся мне, как старой знакомой, которую в любой момент рад видеть.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍