132

19

Я слышала это слово, но совсем не помнила, что оно значит. Кроме одного: за это, кажется, сажают.

— Так называют мужчин, которые испытывают нездоровый интерес к детям. Как этот… Ломакин, — мама будто выплюнула фамилию моего учителя. — Чтоб ему пусто было!

И тут я словно взорвалась.

Это было закономерно: последние несколько часов во мне варились различные мысли, превращаясь в адское зелье — и теперь оно вскипело, вырвавшись в самую настоящую истерику.

Я не помню, что я кричала. Плакала, твердила, что он ничего не делал, что не нужно его наказывать, что он очень хороший… Я говорила и говорила, и мама меня не останавливала. Она меня обняла, прижала к себе и поглаживала по голове, утешая, только иногда тихо говорила:

— Бедная моя девочка. Ничего-ничего, мы со всем справимся…

Она считала, что желает мне добра. Но все мои слова тем не менее разбивались о стену её глухоты — она, как многие взрослые, полагала, что права, а я по-настоящему не осознаю происходящее.

И в чём-то это утверждение было верным… Так, как осознают взрослые, я не осознавала — лишь понимала, что Алексею Дмитриевичу достанется. И достанется из-за меня!

Дома, напоив успокоительным и горячим чаем, всю в слезах, мама уложила меня в постель, заявив, что на следующий день я в школу не пойду. Да и вообще пару дней надо дома посидеть, подождать, пока, как она выразилась, «всё успокоится».

Я нервничала и не могла уснуть, даже несмотря на конскую дозу успокоительного, которое мама купила по дороге домой. Постоянно хваталась за мобильный телефон, порываясь написать то Алексею Дмитриевичу, то Нине, но так и не решилась.

Впрочем, даже если бы решилась — разве это что-либо изменило бы?

А утром, когда я с опухшим от постоянных слёз лицом сидела на кухне и пыталась запихнуть в себя завтрак, к нам в гости пришла тётя Оля — мамина подруга. Её дочь Карина училась на пару классов старше. Рассказывая своей маме о том, что я хожу в спортзал, Карина вряд ли думала что-то плохое — скорее просто делилась впечатлениями.

Сама же тётя Оля… У неё был своеобразный взгляд на жизнь в целом и учителей-мужчин в частности, как выяснилось. Она искренне считала, что нормальный мужик в школу не пойдёт, о чём заявила буквально с порога.

Да, так и сказала:

— Хорошо, что всё открылось. Мне этот Ломакин всегда казался подозрительным. И вообще нормальный мужчина в школе работать не захочет. Дети — это женская прерогатива! — Она жалостливо посмотрела на меня и продолжила: — Вика, деточка, не переживай так, всё образуется. Понимаю, сейчас тебе сложно…

— Но он ничего не делал! — рискнула высказаться я. — Ничего плохого!

На лицах мамы и тёти Оли появились снисходительные усмешки.

— Вик, ты просто ещё маленькая, — произнесла мама, а тётя Оля добавила:

— Да, ты не понимаешь, как это выглядит со стороны взрослых.

— Как? — я нахмурилась.

— Нехорошо выглядит. Общение учителя с учеником должно ограничиваться временем урока! А ты бегала к этому физкультурнику, как на свидания, — покачала головой тётя Оля. Вид у неё был исключительно осуждающий. — Сразу понятно, чего он от тебя хотел. Обрабатывал потихоньку, добреньким прикидывался. Скажешь, нет? Не был он с тобой добрым и ласковым?

Я оторопело уставилась на тётю Олю, потом перевела взгляд на маму…

— Ну… был…

— Вот! — важно кивнула наша гостья. — Конечно, умные педофилы сразу на детей не накидываются, ждут, когда они сами созреют. Он тебя совращал, Вик, понимаешь?

Я открыла рот, и оттуда непроизвольно вырвался всхлип.

— Не плачь, Викуля. — Мама подошла и обняла меня, чмокнула в макушку. — Мне понятно, почему ты его защищаешь. Но со временем ты сможешь взглянуть правде в глаза и осознать, что Алексей Дмитриевич преследовал собственные цели. Он тебя приручал, чтобы потом… использовать. Хорошо, что мы это прекратили! Теперь тебе ничего не угрожает.

Тётя Оля и мама говорили ещё много всего, убеждая меня в том, что Алексей Дмитриевич действовал исключительно из извращённых побуждений.

Но хуже всего было то, что я… им поверила.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍